Ермолов's Journal
 
 [Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 12 most recent journal entries recorded in Ермолов's LiveJournal:

    Sunday, March 19th, 2006
    12:49 pm
    Записки участника чеченской войны
    Что действительно происходило на территории, которая называется словом Чечня?
    Правду можно узнать лишь от того, кто пытается передать свои впечатления от увиденного и пережитого с максимальной искренностью. Но иначе и не получается говорить о том, что производит самое сильное впечатление на войне – о смерти.
    На протяжении предложенного Вам романа перед читателем воссоздается то, из чего состояли боевые действия в Чечне. Глазами очевидца переданы ощущения человека, убивающего других и стремящегося избежать собственной смерти.
    Необходимость уцелеть в кровавой бойне определяет мораль и взгляды героя на происходящее. Месяцы командировки, вереница смертей и кровавые бои – все обыденно для войны. Но открывает много неожиданного для того, кто привык смотреть на военные действия с расстояния. Операции по сопровождению колонн, «зачистке» сел раскрывают новые черты характера российского солдата, приоткрывшиеся в ходе чеченской войны.
    Все персонажи и события романа выдуманы. Совпадения с реальной действительностью – случайность. Объем текста – 12 авторских листов.



    Сергей Ермолов
    Добро пожаловать в ад
    Записки участника чеченской войны




    1



    Наша рота выполняла интересную задачу в районе Кишим-Юрта. Мы должны были произвести "зачистку" села.
    Следовало спешить и всю ночь мои бойцы прошагали ни разу не остановившись на отдых. Когда рассвело, сделали небольшой привал.
    Я точно знал одно: я должен быть утром у высоты 1341. У меня была только одна цель – 1341. Смысл предстоящей ночи.
    Мы охотились за боевиками, а боевики охотились за нами.
    Внезапно я остановился и замер без движения. Война быстрее всего учит осторожности. Из тумана появлялись фигуры моих ребят. Я считал их по мере приближения. Все оказались на месте.
    Тропа была достаточно широкой и удобной. Но при подходе к селу бойцы цепью разошлись по склону и почти бегом двинулись вниз по скользким от утренней росы камням.
    Мы подошли к обыкновенному селу.
    Его жители продолжали заниматься своими делами, не обращая на нескольких солдат никакого внимания, пока в село не зашли все мои ребята.
    Совсем неожиданно жители забеспокоились, и тогда я приказал задержать двух подозрительных и привести их ко мне. Солдаты собрали целую толпу из чеченцев, которые кричали и не могли понять, что происходило.
    Я оглядел чеченцев. Они напоминали мне стадо баранов. Трясущиеся, норовящие сбиться в одну шевелящуюся кучу. Жались друг к другу, словно это могло спасти их от смерти.
    - Молчать! – закричал Самсонов. – Заткните свои поганые чеченские глотки!
    На нас смотрели с тревогой. Одна из женщин что-то громко закричала и попятилась назад.
    - Ты что, хочешь получить пулю? – спросил Самсонов. – Ты получишь ее.
    Солдат вскинул автомат к плечу.
    Гордеев повалил стоящего чеченца отличным ударом в затылок и ударил другого в голень. Петунину удалось нанести удар коленом прямо в пах ближайшему дикарю и полностью отключить его. Левков, менее быстрый, смог лишь ударить по лицу прикладом какую-то старуху.
    Остальные бросились бежать от нас врассыпную.
    Грохнула очередь, за ней другая и кто-то из солдат закричал:
    - Так вам и надо, грязные ублюдки!
    Я выстрелил в толпу и увидел, как после этого несколько человек упали. Чтобы как-то оправдать свои действия, я выстрелил еще. Когда участвуешь в абсурдной войне, то для придания ей смысла иногда делаешь что-то непонятное.
    - Убейте их! – крикнул я. – Убейте всех до одного!
    Но ребятам приказ убивать был не нужен. Капустин уложил двоих прежде, чем они поняли в чем дело. Вергасов попал в одного.
    Огонь открыли все. Одни стреляли стоя, с руки, другие – опустившись на колено, третьи – лежа, сопровождая каждую очередь ругательствами или шутками.
    Страх рассеял толпу. Однако бежать было некуда – пули летели со всех сторон. Повсюду раздавались крики и стоны.
    Одна из женщин, упавшая ничком, была еще жива. Она оперлась на руку и, подняв голову, смотрела на солдат, что-то хрипя по-чеченски.
    Меня разозлило ее сипение, и я подошел к ней сбоку. Только в последний момент она увидела пистолет. Откинув голову, она вцепилась зубами в мою руку. Левой рукой с размаху я ударил ее в подбородок, и, когда зубы разжались, выстрелил в голову.
    Я нагнулся, чтобы осмотреть лежащие тела. Один из стариков еще дышал и, приставив "стечкина" к его уху, я нажал на спусковой крючок. Я ни о чем не думал. Все казалось правильным. То, что противник не сопротивлялся, не казалось мне противоречием.
    Я просто отключился. Мой разум отключился. Я действовал, как заведенный. Без всякого понятия о смысле, о цели. Просто начал убивать кого мог и как мог. Что-то на меня нашло. Я никогда не думал, что на это способен.
    Чувство злобы, переполнявшее меня, прорвалось и нашло выход.
    - Кто-нибудь еще не знает, что нужно делать? – спросил я.
    Солдаты стреляли по всему, что казалось подходящей целью.
    Иногда оказываемое сопротивление только раззадоривало ребят.
    Дверь дома оказалась закрыта на замок. Я с размаху ударил ногой в дверь, которая, треснув, распахнулась. В одном из углов что-то шевельнулось, и я выстрелил туда.
    Все очень просто. Но только так и можно было завоевать Чечню.
    Я начинал сознавать, что делаю. Мне было позволено все. Война не может быть ничем иным, кроме желания смерти и жажды крови, которая требует утоления.
    Не надо было просить, плакать, сопротивляться – все было бесполезно.
    Солдаты охотились на жителей. Достаточно было кому-нибудь показаться, как его убивали. Пули летели вдоль улиц, обстреливали дома, пронизывали окна.
    Я вбежал во двор, наткнулся на корыто с водой, сорвал с веревок какое-то тряпье, бросил в окно гранату. В доме ухнуло, полыхнула вспышка, разлетелись стекла во всех рамах. Внутри раздались крики и громкий детский плач.
    Разгром села продолжался не меньше часа. Я кидал гранаты в окна, затем, вбегая, бил длинной очередью справа налево.
    В чеченском аду мы теряли многих ребят и должны были отомстить за них.
    Солдаты сносили заборы, поджигали дома, убивали все, что могло быть живым. Если не стрелять по "чеченам", то нам в Чечне было просто нечего делать.
    Все казалось слишком серьезно. Бойцы видели перед собой врагов, хотя и без оружия. В бою никто не способен спокойно рассудить, что происходит.
    Несколько домов уже горело. Вокруг густыми клубами стлался вонючий, удушливый дым. Солдаты забрасывали в дома гранаты и продолжали быстро двигаться дальше. Вопли женщин и плач детей становился еще громче.
    Это был бой по правилам войны. Точнее, без всяких правил. Лишь ненависть, жажда крови и стремление покончить с врагом любым путем, любой ценой.
    У нас не было причин для убийства, только оправдания. Мы убивали, чтобы выжить и это самое лучшее оправдание.
    Что случилось, то случилось. Ужасно, конечно, что мы постреляли детей и женщин, но шел бой и солдаты вели себя соответственно боевой обстановке. Во время стрельбы они припадали на колено, приседали, как будто могли встретить ответный огонь. Ребята на самом деле думали, что воюют с "чехами". Нам казалось, что мы можем быть убиты. Возникала иллюзия того, что убивая стариков и детей, мы убивали боевиков.
    Я не должен был этого делать. И сам не понимал, почему делал. Хотя, может быть, догадывался. Убийство становилось избавлением от зуда, который был способен свести с ума. Я чувствовал необходимость разрядиться и уже не упускал возможность убить, когда она появлялась.
    Вдруг жизнь замерла, словно оборвалась. Так иногда останавливалось время.
    Я остановился. Убивать уже было некого.
    Выстрелить мне не пришлось потому, что стрелять было не в кого.
    Солдаты еще долго бегали по селу, добивая домашних животных.
    Я стянул брезентовый "лифчик" с рожками.
    Иногда секунды кажутся вечностью. У меня возникло именно такое ощущение. Я застыл на месте.
    Догорая, сигарета обожгла мне пальцы, и я прикурил от нее новую.
    Солдаты были обвешаны всяким награбленным хламом. В грязных майках, потные, возбужденные.
    Выкурив две сигареты, я услышал сзади себя голоса и обернулся.
    На один из склонов шесть бойцов привели молодую женщину. Они выбрали ровное место и по очереди изнасиловали ее, потом изрезали ножами. Голый труп с раскинутыми ногами оставили валяться на земле.
    Заляпанные кровью мы уходили из села, над которым стелился дым подожженных домов.
    Происшедшее казалось невозможным, однако на войне столько невозможного оказывалось возможным, что я даже не пытался во всем этом разобраться. Я должен был сделать то, что приказано. Любая война жестока и бессмысленна.
    Убивать легко. Намного труднее к этому привыкнуть: требуется какое-то время. В Чечне можно было привыкнуть ко всему. Меня не пугали никакие жертвы.
    Война делала каждого прибывшего настоящим воином. Солдат становился способен убить любого – кого прикажут и где прикажут и при этом ни о чем не спрашивал. Ни одного дурацкого вопроса. Только став таким, можно было надеяться выжить.
    Мне уже не удавалось испугаться того, что называется войной. Я убивал, чтобы самому остаться в живых. В кого стрелять разобраться было проще простого, ошибиться невозможно. Это расовая война. Это религиозная война.
    Столетняя старуха могла пристукнуть меня так же намертво, как полный сил боевик. И десятилетний мальчишка тоже. В Чечне мне было некуда спрятаться.
    Будущее "чеченов" не отличалось разнообразием. Каждый сам делал свой выбор. Все участвовали в войне.
    Я брал на себя грехи России. Я взял на себя ее зло и отчаяние. Расстреливая людей, я не хотел думать о том, что сошел с ума. У многих людей бывают еще более странные причуды. То, что мне не нравилась проклятая Чечня было моим личным делом. Причин у меня было более, чем достаточно. Мне просто повезло, что я сумел сохранить рассудок.
    Что было правда в этой стране, можно ли ее найти, а если и можно, какое это имеет значение?
    Когда я убивал, то всегда смотрел жертвам в глаза. Я не уважал убийц, которые способны нажимать лишь кнопки сброса бомб с самолета, летящего на большой высоте. Обычно эти герои были не способны нажать на спусковой крючок, чтобы произвести выстрел с расстояния метра.
    Смерть любого "чечена" обязывала прямых наследников погибшего к мщению его убийце. Война уже не имела для меня прежнего смысла. Прошлое уже не могло вернуться. Да я и сам этого не ждал. Я уже был не в состоянии воспользоваться победой. Мне стало безразлично, кто победит в этой войне. Я исполнял свою войну, несмотря на то, что ощущал себя обреченным на поражение.
    Я ощущал себя на грани безумия и понимал это. Война оказывалась слишком противоестественна и жестока. Чтобы выжить, мне пришлось изменить собственные мозги.
    Мне нравилось убивать. Это было единственное, что удерживало от сумасшествия. Целью моей жизни стало – убивать.
    Иногда мне становилось страшно. Я боялся Чечни, смерти и самого себя. Мне казалось, что кто-нибудь из моих солдат рано или поздно разрядит в меня весь магазин. На этой войне каждый ощущал себя в чем-то виноватым. Я никогда не отрекался от своих ребят, что бы они не совершали. Я никогда не обвинял их. Ничего не поделаешь, приходилось быть таким, чтобы выжить.
    Я опять начинал думать о смерти. Последнее время только о ней и думал. Мне очень хотелось знать, что она думает обо мне. Вся моя жизнь прошла в попытках побега от смерти.
    Tuesday, November 22nd, 2005
    1:59 am
    Записки участника чеченской войны-7
    Сергей Ермолов

    Добро пожаловать в ад
    Записки участника чеченской войны


    7



    Я спал чутким, беспокойным сном и был весь в поту. Я чувствовал себя скверно. нервы были настолько напряжены, что когда кто-то вошел в палатку, я сразу решил: пора воевать. Но это оказался вызов на инструктивное совещание.
    Меня ожидал плохой день. Ошибиться было невозможно. Все дни были плохие.
    В Чечне оказалось совсем не так, как я ожидал или хотел. Ведь если бы здесь было уютно и красиво, меня бы сюда не послали. Оставалось только не унывать и улыбаться. Будь в Чечне красиво и уютно, сюда бы приезжали те, кто делает политику.
    Я не выслуживался, не лебезил перед непосредственным начальником и не требовал длительного артиллерийского обстрела, перед тем, как начать зачистку какого-нибудь села.
    В 9.00 начали движение колонны бензовозов, заправщиков, которую мы сопровождали до Артын-Юрта. До места доехали без приключений в 12.00. Через 30 минут повернули обратно в полк.
    Первыми шли два танка, за ними БТРы. Не доезжая 5-6 километров до Нишара, первый танк подорвался. Были повреждены катки. Сразу после взрыва мы были обстреляны из "зеленки" с расстояния один километр. Обстрел начался неожиданно, но через 20 минут все кончилось. Танкисты с подорванного танка были сильно контужены и с трудом понимали, когда к ним обращались. Механик-водитель пострадал больше всех. Фугасом у него были раздроблены ноги. Поврежденный танк подцепили к другому, поврежденную гусеницу - к БТРу и двинулись дальше.
    Когда мы проезжали мимо одного из сел, я услышал очередь, раздавшуюся за спиной и обернулся:
    - Кто стрелял?
    - Я, - ответил Слепцов, еще держа автомат у плеча.
    - Здесь нет боевиков, - сказал я.
    - Как будто мы воюем только с боевиками, - ответил сержант.
    Я чувствовал, что должен возразить, но так и не смог найти нужные слова.
    Солдаты уже не делали различия между боевиками и мирным населением, потому что их невозможно было отличить друг от друга.
    Часто в федеральные войска стреляли из вполне мирных сел и никто не мог понять, чьи это выстрелы. Приходилось сжигать дома, из которых, как мы предполагали, стреляли "чехи". Иногда там находилось несколько жителей.
    - Убивайте их, - говорил лейтенант Одинцов. - Я не хочу, чтобы кто-нибудь остался живым.
    БТР опять нес нас мимо какого-то села. Вдруг машину неожиданно бросило влево. Я почувствовал крутой поворот, в этот момент будто что-то толкнуло меня вперед. Падая, я услышал выстрелы и понял, что стреляют с холма рядом с селом.
    Машина резко со скрипом и скрежетом затормозила и съехала в канаву. Солдаты спрыгивали на землю и открывали огонь по "зеленке".
    - Уходите в разные стороны, - крикнул я. - И не высовывайтесь из канавы.
    БТР ударил длинной очередью. Заныли от боли ушные перепонки. Грохот крупнокалиберного пулемета оглушил. Вылез весь экипаж, кроме стрелка и, прикрываясь броней от свистящих в воздухе пуль, открыли автоматный огонь по домам, в которых укрепились боевики.
    Солдат сопровождения, дремавших в кузове грузовика, очереди и разрывы гранат застали врасплох. Срочники выпрыгивали на дорогу, но укрыться было негде - со всех сторон летели пули. Один из бойцов, державший в руках гранотомет, пытался выйти из-под обстрела первым. но очереди заставилиего залечь, остановиться и боевики легко изрешитили неподвижную цель. Среди разбегавшихся солдат начали взрываться гранаты. Кто-то пытался отстреливаться. Боевиков не было видно, а мотострелки оказались перед "чехами" как на ладони.
    Из дома напротив нас раздался хлопок гранатомета, и граната ударила в трак, укрепленный на броне танка. Кумулятивный снаряд пробил только трак и отлетел в сторону. Танк развернул башню и в упор выстрелил по дому, в котром находился гранатометчик. снаряд насквозь пробил дом и взорвался во дворе.
    Неожиданно замолчал пулемет БТР, и я полез в его башню. В машине стоял полумрак, были опущены щитки на лобовые стекла, предохраняя от пуль снайперов. Я начал водить прицелом по домам, определяя откуда стреляли "чехи". Неподвижное тело стрелка пришлось оттолкнуть в сторону.
    Стрельба по колонне не прекращалась, а еще больше усиливалась. В нашу сторону летели трассеры из дома, что стоял вверх по улице метров за двести. Я ударил по окнам длинной очередью. Вдруг передо мной в пяти метрах разорвалась граната. По мне начали пристреливаться "чехи". Я искал прицелом место, где мог прятаться гранатометчик. И я увидел его по вспышке и пыли, которая поднялась за его спиной. Выстрелил в него. И в этот момент, в правый борт, чуть выше боеукладки, ударила граната. Внутри все заволокло дымом. Под ногами заибрировал пол машины, давлением откинуло верхние люки. Больстановилась невыносимой с каждым ударом пульса. Каждый удар пульса был похож на удар по голове.
    Я открыл правый боковой люк и, высунув наружу голову, осмотрелся. Ногами вперед вылез из БТРа. Боковые люки в 60-х расположены неудобно, - высоко, поэтому приходилось сначала нащупывать ногами землю, подставляя спину под пули, а потом уже вылезать.
    Десяток бойцов окружали небольшой дом, из которого нас обстреливали. Я побежал в их сторону, на ходу заряжая автомат.
    Свист пуль снова затавил залечь. Рядом со мной лежал солдат. Я толкнул его, окликнул. Ответа не было. Постучал по каске. Голова свесилась набок, и я увидел искаженное лицо мертвеца. Я бросился вперед, споткнулся о другой труп и полетел в канаву, заполненную досками.
    Я чувствовал себя отвратительно. Казалось, что тошнотворная боль охватила все тело. Втягивая кровь через разбитый нос, я поднял автомат двумя руками и открыл огонь.
    Я решил пробиваться обратно к колонне, но увидев впереди группу бегущих боевиков, бросился в первый попавшийся закоулок, пробежал по нему до поворота и увидел, что оказался в тупике. Пришлось перелезать через забор, рискуя подставиться под случайную пулю.
    Пробегая через сад, я увидел несколько солдат, отходящих вглубь села. Старательно пригибаясь к земле, я двинулся в их сторону короткими перебежками.
    Над землей стоял удушливый дым, было нестерпимо жарко, со всех сторон раздавались звуки боя.
    Сзади кто-то застонал, и я оглянулся. Лагутин сидел у стены, раненый в грудь. Он с трудом вытирал запекшиеся губы грязной, запачканной кровью рукой и хотел встать, но закашлялся, и на губах появилась розовая пена. Он задохнулся.
    Я стрелял до тех пор, пока с удивлением не понял, что израсходовал весь магазин. Кто-то пронзительно закричал от боли визгливым голосом. Я выхватил из "лифчика" новый рожок, но в тот же момент уронил его. Нагнувшись, я начал шарить по земле руками, но магазина не было, он словно исчез.
    В ушах стоял непрерывный звон. Способность видеть и слышать восстанавливалась медленно. Ощущения были неустойчивыми, в глазах мелькали какие-то полосы. Едкий дым вызывал обильные слезы, чувство тошноты. Руки дрожали так, что я едва сумел протереть лицо и глаза. Но самое главное было то, что я все еще оставался жив.
    Мимо меня, стреляя на ходу, пробежали два солдата. В следующий момент прямо под ними раздался вхрыв с ослепительной вспышкой и солдат не стало. Вместо них я увидел бесформенную груду раздробленных костей, внутренностей и окровавленной формы. Из этого кровавого месива, как бы подзывая меня к себе, торчала конвульсивно дергавшаяся обнаженная рука.
    Я тут же увидел несколько бегущих боевиков и уже начинало казаться, что они способны выскочить из любого укрытия. Я не слышал выстрелов. Может быть, я был нужен им живым. Я бросился в сторону и, пригибаясь к земле, побежал вдоль какого-то забора. на какое-то мгновенье я забыл, что происходит и почему. Это был бег в никуда.
    Вдруг оказалось, что я все еще бежал, ботинки шлепали по пыли. Рывками я неудержимо двигался вперед, точно в конвульсиях дергая ногами. Мне было необходимо выйти из боя. Это желание поглощало все мои мысли и делало нечувствительным ко всему остальному. Я бежал спотыкаясь до тех пор, пока не заплелись ноги, и я грохнулся на землю, пополз и потерял сознание.
    Неожиданно очередь прозвучала в моей голове, и я очнулся.
    Оба "полосатых" застыли на месте, опустили пониже удлиненные носы и сделали первый залп ракетами. Одновременно грохнули четыре управляемые ракеты. затем машины пошли над селом, виляя юзом, и с каждой до земли стелилось пять-шесть огненных дорожек.
    Подошедшие на помощь мотострелки подбирали трупы солдат с перерезанным горлом. Я видел все трупы, роме одного - который мне не суждено увидеть.
    Уже при подходе к "коробочкам" нас снова обстреляли. Одному из солдат пробило руку, и она повисла, как мертвая.
    Я опустился на сиденье и попробовал заснуть, но вздремнуть так и не удалось. Мое тело нуждалось в отдыхе, но ощущение опасности протестовало против сна. Я погрузился в полудремотное состояние.
    Не многим повезет выбраться отсюда живыми. Нас прислали на убой. Не в том дело, как попадешь в Чечню, а в том, как выберешься из нее. В прессе и по телевидению картины войны не соответствовали реальности. В Чечне было хуже, чем в самом страшном аду, о котором только мечтают черти. Мое положение казалось мне совсем безнадежным. Я все чаще ощущал, что останусь здесь навсегда. Уверенность была настолько сильной, что становилось страшно.
    Я опять почувствовал, что что-то происходило не так. Война - свидетельство кризиса не только в России. Я оказался слишком стар для этой войны.
    Saturday, November 19th, 2005
    9:15 am
    Записки участника чеченской войны-6
    Сергей Ермолов

    Добро пожаловать в ад
    Записки участника чеченской войны


    6


    Вышли на поиск в район села Карамаш. Выход разведгрупп - это будни разведроты. Мы двигались по маршруту и стремясь к встрече с боевиками и избегая их обнаружения. Так было всегда.
    Утренняя недолгая прохлада вызывала дрожь. Не было еще и шести часов утра. Такое раннее время, как обычно, оказывало на бойцов гнетущее действие. Впереди их ожидал слишком долгий день, полный опасностей.
    - Я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас был убит в первом же бою, - сказал я "срочникам", для которых это была первая боевая операция.
    День оказался очень жарким. В знойном воздухе не ощущалось ни одного дуновения ветра. Мы шли по одному из маршрутов в районе, в котором поиск происходил регулярно. Труднодоступный хребет, весь заросший густой "зеленкой". Старались обнаружить следы прохождения боевиков.
    В полдень мы подошли к самому гребню высоты 1517. Подъем был крутой и трудный. Бойцы карабкались на склон изо всех сил. У меня от напряжения дрожали колени. Чтобы облегчить движение, пришлось идти зигзагами, часто останавливаться. Когда взобрались на вершину, был дан часовой отдых.
    Несколько минут я осматривался вокруг ни очем не думая. Я весь словно превратился в глаза и уши, но не заметил никаких признаков движения в "зеленке". Если кто-то и двигался, то различить это в сплошных зарослях, от которых рябило в глазах, было почти невозможно.
    - Что-то уж слишком тихо вокруг, - сказал Велихов.
    - Сплюнь, - ответил я.
    Меньше всего мне хотелось, чтобы эту тишину нарушили выстрелы. Я не слышал никаких звуков, кроме шелеста травы.
    Большинство солдат сбросили рюкзаки и разлеглись на траве. Было заметно, что на этом месте останавливались раньше. Трава была примята, валялись пустые сигаретные пачки, окурки, несколько консервных банок. Останавливаться здесь не следовало. Обычно боевики минировали места возможных стоянок поисковых групп.
    Где-то далеко что-то загрохотало - то ли взрывы, то ли гром надвигающейся грозы. Определить было невозможно. Я поднял голову и увидел, что бойцы тоже прислушиваются. Их руки - с ложками и консервными банками застыли у ртов.
    - Жарко? - спросил я у Сухорукова.
    - Жарко, - ответил он и облизнул губы языком. Его лицо было мокрым от пота.
    - Все будет хорошо, - сказал я. - Постарайся меньше думать. Просто делай то, что должен делать.
    Было невозможно объяснить необстрелянному солдату, что такое война. Об этом можно узнать только пытаясь выжить в бою.
    После отдыха мы двинулись дальше. попали в густые заросли и шли очень медленно. Ребята действовали отлично. Они знали, что делают, пока вокруг было все тихо.
    Жара стояла невыносимая. Даже в тени нельзя было найти прохлады. отдохнув немного на склоне, мы стали спускаться к ручью на восток. Бойцы шли молча.
    Пройдя через невысокий хребет, мы попали в долину, порсшую густым лесом. Русло высохшего ручья пересекало ее поперек. Я пошел со своей группой вдоль отмели направо, а велихов - налево.
    Я поскользнулся и упал, больно ударив колено о камень. Я со стоном опустился на землю и долго тер больное место. Не повезло. Еще предстояло идти несколько часов.
    На краю склона остановились и прислушались. Выдохнув и задержав дыхание, я поначалу слышал только стук собственного сердца. Потом стал различать шорохи листьев. я не видел природы, для меня существовала только местность, пригодная для атаки или обороны.
    На втором перевале через сопку тропинка разделилась на две. Одна пошла вправо, другая - вверх по склону. Первая показалась малохоженной. Мы двинулись по второй.
    Солнце слепило глаза и щеки начали болеть от непрерывного прищуривания. Мы поднимались по склону холма. Деревья поредели, сменились кустарником. Шли осторожно, останавливаясь и осматривая местность впереди.
    Чем дальше продвигались, тем хуже становилась тропа. Долина сузилась и стала походить на ущелье. Приходилось карабкаться на крутой склон и хвататься руками за корни деревьев. От жесткой почвы под ногами у меня начали болеть подошвы ступней.
    Мы шли через заросли горелого леса. Это было очень сложно. Стволы деревьев с заостренными сучками лежали на земле в беспорядке. В густой траве их не было видно, и поэтому солдаты часто спотыкались и падали. Сучья рвали одежду, царапали руки.
    Вернулась разведгруппа. Мы попали в овраги.
    - Пройти невозможно, - сказал Лагутин.
    - Невесело, - ответил я.
    - Лучше вернуться. Здесь пахнет засадой.
    Мы разделились на две группы. И когда одна пересекала открытое пространство, другая обеспечивала прикрытие.
    Когда вышли из зоны поиска, с меня спало напряжение ожидания встречи с боевиками. Я двигался автоматически и ненавидел своих бойцов за то, что они были моложе и выносливее меня.
    Когда подошли к блок-посту, солдаты начали вдруг хохотать. Все. Без всякой причины. У меня усталость сковала все мышцы тела, вызывая чувство безразличия к проихлдящему.
    Через час мы пришли в расположение третьего батальона и после короткого отдыха двинулись по узкой тропе, ведущей к первому батальону.
    9:08 am
    Записки участника чеченской войны-5
    Сергей Ермолов

    Добро пожаловать в ад
    Записки участника чеченской войны

    5



    Я засыпал и просыпался с одним и тем же шумом в голове, который начался в последнее время и сквозь который все звуки доходили до меня заглушенными и неясными.
    Выши на прочесывание села Сум-Юрт.
    Мы спускали по склону, покрытому травой, которая мстами была вытоптана. Нам следовало избегать открытых мест.
    Я все еще нервничал. Без дела всегда был таким. Как только на день, на два приходилось останавливаться, меня было не узнать. Я в таком состоянии ругался по пустякам, грозил солдатам наказаниями. мой внутренний страх постоянно искал выход и, когда ему не было выхода в бою, он разряжался по-пустому, но разряжался всегда.
    Я хотел, чтобы меня ненавидели, боялись - лишь бы быть хорошим командиром. Я хотел идти быстрее, но не мог же толкать солдат перед собой. В конце концов я был вынужден направиться к голове колонны.
    Операция кзалась простой и легкой. Сум-Юрт зачищали уже не раз. Может быть поэтому в бойцах не было обычного напряжения перед неизбежным боем.
    У ребят были свои правила выживания на этой войне. Они твердо знали, что перед выходом на операцию нельзя говорить о мясе, а на операции нельзя бриться. Фотографироваться следовало ближе к завершению боевых и ни в коем случае нельзя на выходе говорить о замене. Солдаты таскали в карманах ложки с прострелянными черенками или какие-нибудь другие талисманы-хранители. Моим талисманом был "стечкин".
    Я не знал пистолета лучше "стечкина", калибр девять, стрельба одиночными и очередями, прицельный огонь от двадцати пяти до двухсот мтров, магазин на двадцать патронов. Несколько тяжеловат, громоздкий, но мне подходил в самый раз.
    На войне всегда необходимо во что-то верить - просто ради самой веры.
    Я шагал впереди. Ноги пока еще слушались меня и не подгибались. Но жара окутывала и сжимла со всех сторон. Я был заперт в ней. Пот струился по лицу и, высунув язык, я мог ощутить соленые капли. Пот застилал глаза.
    Шли спокойно одной цепочкой без боковых дозоров, не встречая по пути ни троп, ни дорог. Эта территория считалась почти безопасной. Вокруг были распоожен несколько крупных баз федеральных войск и, в случае обнаружения, у боевиков было не много шансов уйти от преследования.
    Идущий впереди боец выбросил руку вверх и присел. каждый шедший следом повторил его жест, присел и натороженно начал оглядываться по сторонам.
    Поднятая вверх рука означала возможную опасность и тогда все останавливались. Если выяснялось, что все спокойно, идущий первым той же рукой делал отмашку, и движение продолжалось. Две полнятые и сцепленные над головой руки предупреждали о том, что впереди замечено что-то непонятное и солдаты продвигались вперед медленнее, держа оружие наготове. круговая отмашка рукой означала встречу с боевиками.
    Ничего неожиданного, но осторожность никогда не бывает излишней. Мы тихо поднялись и продолжили свой путь.
    Несмотря на осторожность, то один, то другой из солдат наступал на сухую ветку и слышался хруст. я успокаивал себя тем, что такой звук не распространялся далеко. Продвигались довольно быстро и камуфляж уже пропитался потом. Минут через пятьдесят хода остновились, не нарушая порядка движения и оставаясь на достаточном удалении друг от друга.
    Замаскировались в засаде, осмотрелись. В бинокли старательно обследовали каждый склон, каждую высотку, вглядываясь во все, что делалась вблизи и на дальних сопках вокруг села. Ничего неожиданного не было.
    На подступах к селу я внимательно осмотрел стену леса и решил, что густая зелень деревьев и кустов справа - прекрасная позиция для боевиков, так как оттуда открывался вид на все поле, через которое сейчас шла рота. я приказал приготовиться открыть заградительный огонь. Но "чехов" поблизости не оказалось и мы вошли в село без единого выстрела.
    Я не сомневался, что все жители на стороне боевиков и злился на всю эту опасную бессмылицу. На то, что приходилось раздавать им лекарства и продукты, вежливо выслушивать их ложь и улыбаться, получая плевки в лицо. Все чеченские села одинаковы, у всех жителей одинаковые худые, угрюмые, черные лица, везде одинаковая ложь. Они ненавидели нас и с удовольствием всех бы нас перерезали.
    Я был уверен, что каждый чеченец рассуждал так: боевики - это свои ребята, родившиеся в нашем селе или в соседнем. Возможно, иногда они поступают действительно круто. Они силой увели к себе в отряд подростка, а когда прячутся в нашем селе, вероятно, что вслед за ними будет произведен обстрел. но все же они свои. Хотя я, естественно, хочу сохранить свою жизнь и жизнь моих детей и жены, я надеюсь на их победу. Поэтому я буду помогать им, когда это не слишком рискованно. Я никогда не выдам их солдатам, если они станут допрашивать меня. Я не трус. Я - чеченец. Так рассуждал каждый и это следовало иметь в виду.
    Солдаты двигались по обеим сторонам улицы. Ведущий группы смотрел вперед, остальные наблюдали за противоположными сторонами улицы, стараясь не пропустить ни малейшего признака опасности.
    При осмотре одного из дворов на нас бросились две кавказкие овчарки. Пришлось их пристрелить.
    Я увидел двоих женщин и пятерых солдат, которые громко спорили и кричали. Бойцы держали в руках уток, а женщины наскакивали на них. Одна ухватилась за шею утки и тянула к себе, пиная солдата ногой, но с близкого расстояния, так как отойти подальше не позволяла короткая шея птицы. Резко взмахнув, Захарин ударил женщину по лицу, и она упала. Свернув птицам головы, бойцы бросились догонять остальных.
    Это село чем-то тревожило меня, пока я был там, однако когда мы ушли из него, тревога, как ни странно, только усилилась. Я не сумел уловить настроения чеченцев, которое осознал только после ухода. Они не просто держались с нами враждебно и даже презрительно, они были слишком спокойны, слишком уверены в себе, как будто знали что-то такое, чего я не знал. Они словно ожидали нашего прихода, ожидали вопросов и даже отрепетировали ответы. Они встретили солдат слишком уверенно и невозмутимо.
    Мы шли уже около двух часов, останавливаясь только для того, чтобы прислушаться или замереть на время.
    Я часто подавал знак и все сразу же останавливались, пригибаясь к земле. Я смотрел на карту, поднимал четыре пальца и показывал новое направление движения.
    Мы вышли к одному из сел полностью разрушенному войсками.
    Рассредоточившись, разведрота осторожно продвигалась вдоль "зеленки", садов и огородов. Слышался лишь мерный шорох шагов. Местность до самого села была открытой. Раньше здесь возделывали землю, но сейчас никто не работал, все словно вымерло. "Чехи" вряд ли попытались бы напасть днем на хорошо просматриваемой дороге. И все же охранение двигалось далеко впереди.
    Мы шли мимо полностью разрушенных домов.
    - Здорово поработали славяне, - сказал Логинов.
    На окраине села я остановился, послав вперед разведывательный дозор. Мы слишком долго находились на открытом пространстве и это могло плохо закончиться, но впереди все по-прежнему было спокойно.
    Я опять посмотрел на часы. Еще пять минут. Пора подниматься и идти дальше. Я встал и что-то заставило меня насторожиться. Неожиданно охватило ощущение, которое единственное помогало уцелеть на этой войне - ощущение опасности.
    Вдруг из-за дома в сотне метров впереди от меня раздалась оглушающая пулеметная очередь. Я бросился на землю и укрылся в беспорядочно наваленных ветках деревьев. В голове застучало. Перед глазами поплыли синие, красные круги. Придя через несколько секунд в себя, я увидел распластавшегося рядом Филипченко с обезумевшими от страха глазами и широко открытым ртом. Я кивнул ему головой и начал отползать от пулемета вправо. На руки, голову и спину непрерывно падали срезанные пулями ветки и листья.
    Внезапное нападение "бородатых" застало нас врасплох. "Чехи" атаковали с такой скоростью, что у меня не было времени организовать оборону. Кто-то закричал. Надо мной просвистели пули и врезались в грудь солдата, бегущего с "мухой". Не издав ни звука, он упал на землю, потом перевернулся на живот, подтянул к себе гранатомет и выстрелил в сторону пулемета. Не попал.
    В идущей впереди группе были только срочники с самой заурядной подготовкой. Они отреагировали на очереди боевиков, как гражданские. Просто замерли на месте. Замешательство и страх отключили разум, парализовали руки и ноги.
    Казалось, что "чехи" появлялись ниоткуда. Я видел, как начинали умирать мои солдаты - один за другим. Некоторые бросались бежать, но это не могло их спасти. Лишь двое, кинувшись на землю, пытались отстреливаться.
    Я знал, что попав в засаду самые большие потери происходят в первые несколько секунд и минут боя. Мы получили удар с той стороны, откуда не ожидали. Началась паника. Одни солдаты метались, другие, наоборот, остановились. Я пытался что-то сделать, но мои попытки оказывались бесполезны. Теперь каждый старался выжить в одиночку.
    Пулеметчик боевиков стрелял длинными очередями, и я подумал, что "чехи" очень уверены в себе, если так неэкономно расходуют патроны. Обычно они стреляли короткими очередями и не бросались патронами зря.
    Раздавались взрывы, солдаты падали на землю, прятались за деревьями, столбами, вжимались в любую неровность дороги. С большим трудом я пытался понять, что происходило вокруг. В полуоглушенном состоянии это было не легко. Непонятно как, но мне все еще удавалось оставаться живым. Один из осколков гранаты сорвал со лба лоскут кожи. Рана была неопасна, но кровь сильно заливала глаза.
    После первого шока бойцы приходили в себя и уже пытались организовать плотное прикрытие с флангов.
    Мне не пришлось долго ждать, пока кровь из ссадины на лбу запеклась и рана перестала кровоточить.
    Времени размышлять не было. Я все время находился в движении. самое главное в бою - чтобы противник никогда не мог точно понять, где я нахожусь. Меня могли спасти только внезапность и скорость.
    На этой войне солдаты слишком быстро приучались к потерям. Они видели, как умирали убитые и раненые. Первое, что каждый солдат должен был усвоить: сохранить жизнь и победить противника легче, сделав бросок вперед на пятьдесят метров, чем укрывшись за большим камнем.
    Я послал пятерых бойцов в обход позиций боевиков. Больше я их никогда не видел.
    Я посылал "срочников" в самые опасные места. Незачем самому играть с судьбой.
    На открытом пространстве я был слишком удобной мишенью для снайпера. Нужно было возвращаться в село. Заняв позицию рядом со стеной, я видел "чехов", которые спешили закончить свою операцию.
    Нам в тыл уже зашла группа боевиков и, судя по плотности огня, не меньше двух десятков. Держась в стороне от линии обстрела, я бросил за стену гранату, потом еще одну. И побежал, даже не дождавшись, пока перестанут свистеть осколки. Для того, чтобы спастись, приходилось рисковать. Мне было необходимо добраться до запущенного сада, густо заросшего "зеленкой" .
    Пригибаясь, я побежал к кустам, стреляя на ходу, потом упал за кучу щебня. Еще пара домов и я мог достичь своей цели, но "чехи" очень старались этому помешать.
    Я прыгнул за стену. Пули срикошетили и, взвизгнув, ушли вглубь сада. Я увидел бегущего ко мне Дутлова. Было похоже, что он просто не обращал внимания на пули, свистевшие вокруг. От страха у него помутнелся разум. Он вообразил, что только я могу дать ему шанс спастись. Срочники всегда надеялись на кого-то, но только не на себя.
    - Не путайся под ногами! - крикнул я солдату, отталкивая его в сторону и стреляя из автомата, поводя стволом вокруг себя. Дутлов в это время торопливо перезаряжал свой автомат.
    Прикрываясь огнем срочника, я повернулся и побежал, петляя, по кустам. Пролез сквозь изгородь и остановился. Ощупал голову и опять ощутил теплую, липкую кровь. Я заметил краем глаза какое-то движение и бросился на землю. Сквозь переплетения ветвей я увидел крадущегося бородача. он вертел головой из стороны в сторону, держа автомат наготове. Я указал на него Дутлову и, тщательно прицелившись, медленно нажал на спусковой крючок. Очередь в грудь почти оторвала боевика от земли, словно подпрыгнув, он упал на спину.
    Взвод Колонина, шедший в боковом дозоре избежал неожиданного нападения и теперь пытался опрокинуть "чехов" с фланга, но сделать это оказалось непросто. Небольшие группы боевиков были рассредоточены по всему селу, и каждая контролировала свой, пристрелянный участок.
    Выдвинувшийся вперед в минуты атаки взвод Колонина был вынужден залечь, неся потери. Чтобы стрелять через головы прижатых к земле бойцов, надо было перейти на новые позиции. Боевики заметили передвижение и открыли огонь из гранатометов, охватывая полукольцом с левой стороны.
    - Прежде мне удавалось верить сказакам о том, как мы побеждаем в Чечне, - сказал Дутлов.
    Прячась за каменной стеной, мы добежали до кирпичного дома и сквозь дыру залезли внутрь. Совсем рядом раздалась очередь. Мы затаились по обе стороны оконного проема.
    - Все под контролем, - сказал я.
    Обрадованный возможностью уцелеть, солдат сделал шаг ко мне, и в ту же секунду от головы Дутлова во все стороны полетели куски мяса, ошметки мозга, обломки костей вперемешку с кровью. Удар пули отбросил солдата к стене. Его тело дернулось и замерло без движения. мне так и не удалось сделать из него хорошего разведчика.
    Я проскочил по ближайшему проходу и выбежал наружу. Двигаться через улицу было опасно, и я пошел вдоль ограды через сад.
    Казалось, что выстрелы сдвигались куда-то в сторону. Я шел и шел вдоль забора, а он все не кончался. Дойдя до небольшой калитки, я остановился и медленно выглянул на улицу. У дома напротив валялись два человека.
    Я осторожно приблизился к двум лежащим на земле телам. "Чехи" были мертвы. У каждого в голове было по маленькой ране. Я торопливо обыскал карманы обоих, но они уже были пусты. Кто-то сделал это раньше меня.
    Я прошел через развалины дома и, стараясь не высовываться, осмотрелся. Что-то шевельнулось в тени разрушенных стен, и я разглядел человека, прицеливающегося из снайперской винтовки. Секундой позже я увидел цель боевика - несколько солдат пробирались через разрушенный дом.
    У меня было слишком мало времени для тщательного прицеливания. Я вскинул автомат и, жестко прижав его к стене, выстрелил. Попал. Мне представилось, как пули пробивают мышцы и дробят на своем пути кости.
    Моя очередь заставила солдат броситься на землю, но увидев меня, они поднялись, и мы двинулись навстречу друг другу. Появилось еще несколько бойцов, вообразивших, что вместе они представляют собой значительную силу.
    Близко и оглушительно раздался взрыв, больно ударив воздухом по барабанным перепонкам. Сквозь взвившееся пылевое облако я увидел, как Карпенко вдруг резко разогнулся, схватившись за грудь и с перекошенным лицом упал на спину. Камуфляж быстро пропитывался кровью. Я вытащил из нарукавного кармана аптечку и вколол ему промедол. Затем попытался остановить кровь индивидуальным пакетом.
    Солдаты палили во все стороны, не видя боевиков, а "чехи" спокойно расстреливали нас с безопасных позиций.
    Взрывом гранаты Логинову разорвало левый бок и оторвало руку. Из обрывков вен хлестала кровь. Солдат повалился на спину и затих. Я уверен, что он не успел ничего почувствовать. Не успел даже сообразить, что умер. Все произошло слишком быстро. Разобрав магазины убитого, мы двинулись дальше.
    Мы наткнулись на группу боевиков, прочесывающих дома. "Чехи" лучше нас ориентировались в развалинах. Я не сомневался, что прежде они жили в этом селе. Не следовало позволять жителям покидать свои дома, когда их обрабатывала авиация и артиллерия.
    Я пробирался вперед от стены к стене, изредка простреливая короткими очередями опасные места.
    Мы опять попытались занять прочную позицию в одном из домов и оказались под огнем пулемета, который держал нас на месте.
    Я увидел Баланова, державшегося обеими руками за голову. Похоже, что он был контужен.
    - Безумие! - кричал он. - Война - это безумие. Нас обязательно уничтожат.
    Взрыв потряс дом, и взрывная волна бросила меня по узкому коридору. Поднимаясь, я увидел Баланова, опирающегося о стену. Его единственный уцелевший глаз удивленно моргал, осматривая руку с оторванной кистью.
    - Я не могу поверить, что все это происходит со мной, -сказал он.
    По его подбородку потекла кровь, и солдат замер, откинув назад голову.
    Что-то гремело и падало. Пахнуло дымом и послышался треск. Я начал задыхаться, дым ел глаза.
    Я услышал очередь и вслед за нею треск разбивающейся у меня над головой штукатурки. Я знал, что следующие пули войдут мне в спину. Но одновременно с очередью раздался громкий крик и, оглянувшись, я увидел Баранова, который аккуратно отрезал "бородачу" левое ухо, стараясь не запачкаться кровью, хлеставшей из раны на шее.
    Граната взорвалась в соседней комнате, и меня ударило взрывной волной. Я поплыл в пустоту, неожиданно открывшуюся под ногами.
    Очнулся оттого, что кто-то тормошил меня за плечи и бил по шекам. Когда я открыл глаза и начал подниматься, хватаясь руками за стену, Емельянов выпрямился и вытер рукавом лицо. Я встал, чувствуя тошноту, во рту было солоно, в голове шумело. Емельянов что-то сказал, но я ничего не услышал и показал на уши.
    - Надо уходить! - крикнул сержант, но о том, что он произнес, я догадался лишь по жесту руки.
    В бою шансов выжить ничтожно мало. Мне просто повезло больше, чем остальным.
    Неожиданно я услышал несколько очередей крупнокалиберного пулемета.
    Мое спасение от смерти было случайностью. Задержка бронеколонны на несколько минут могла оказаться непоправимой. Я продолжал лежать за стеной и поднялся лишь тогда, когда начал различать голоса солдат, бежавших рядом с БТР.
    Перебегая через улицу, я наткнулся на мертвого солдата. Взрывом у Борзенко было сильно изуродовано лицо. Оторванная рука лежала неподолеку. Я обходил труп, нога у меня скользнула, ударившись о стену, я потерял равновесие и упал в лужу загустевшей крови. Вскочил и начал стрелять в лужу. Я хотел убить эту кровь. Пути проскальзывали сквозь кровавое месиво и уходили в землю.
    Подъехавшие "коробочки" открыли подавляющий огонь и "чехи" отступили. Я ждал и надеялся, что это произойдет и не торопился с преследованием.
    Мы нашли Столярова, который в течение двух часов прижимал зубами артерию на своей руке, чтобы не истечь кровью.
    Уцелевшие разведчики сидели, прислонившись к стенам домов. Большинство были ранены, на всех пятна крови. Не было ни одного, у кого не сдали нервы. Оставшиеся в живых ни на что не годились несколько дней.
    Среди трупов солдат лежали оторванные руки и ноги, неизвестно кому принадлежащие. Кто-то из бойцов принес оторванную кисть чьей-то руки и бросил ее в общую кучу.
    Мотострелки приволокли за ноги молодого русоволосого боевика. Его руки были связаны за спиной, нога ниже колена была раздроблена пулей.
    Угрожая ему "стечкиным", я пытался узнать, кто напал на нас и откуда был известен наш маршрут. Боевик молчал. Я несколько раз пнул его раздробленную ногу. Из раны показались острые обломки костей. Но хохол, лицо которого исказилось от боли, по-прежнему молчал. Коротко размахнувшись, я ударил его кулаком по лицу, и когда он опрокинулся на спину, несколько раз выстрелил в голову.
    Я потерял контроль над собой. Я бил ногами и стрелял в уже мертвое тело, превращая в кровавое месиво. Ножом попытался отрезать голову, но ничего не получилось. Тогда я взял гранату и вбил ее в открытый рот. Меня оттащили. Я не смотрел во что превратилось тело. Мне это стало не интересно.
    Впервые глядя на трупы только что убитых славян, воевавших на стороне боевиков, я чувствовал скорее удивление, чем порясение. Но уже через полчаса ощущал себя так, будто ничего особенного не произошло.
    Я убивал пленных боевиков только потому, что живые они снижали "счет вражеских черепов". Я уже перестал не только обдумывть что бы то ни было, но и думать вообще. Война не могла предложить мне ничего, кроме крови, слез и пота. Я уже не думал о победах и пытался предотвратить полное поражение. Подводя итоги дня, я научился замечать положительные результаты и игнорировать неудачи. Мы победили в этом бою, но я знал, что мой бой еще не закончен.
    8:04 am
    Записки участника чеченской войны-4
    Сергей Ермолов

    Добро пожаловать в ад
    Записки участника чеченской войны

    4




    Рота готовилась к рейду по "зачистке". Времени на отдых было слишком мало. Усталость оказывалась не только неприятна сама по себе, но была опасна тем, что делала ребят разбитыми и несобранными и вела к ненужным потерям.
    Прибыло пополнение "срочников", и до обеда я был занят их размещением. Для молодых бойцов все здесь было странным и непривычным. Они выглядели жалкими и несчастными, хотя и старались создать о себе противополжное мнение.
    Все солдаты казались мне похожими один на другого. Я никого ни о чем не спрашивал. У меня не было такого желания. Я словно все еще пытался забыть то, что произошло раньше. Эту привычку им предстояло приобрести одной из первых. Воспоминания о пережитых смертях были способны свести с ума любого. Следовало просто покоряться происходящему.
    С самого утра было очень жарко и душно, и на совещании в батальоне я чувствовал себя отвратительно. Я стоял, прислушиваясь к немногословным рассуждениям и приказаниям, которые казались разумными только для новичков. Я уже успел убедиться, что о том, что происходит вокруг, где находятся боевики, откуда может угрожать опасность в штабе знали не боьше, чем любой командир отделения.
    В узкой комнате собралась большая часть офицеров батальона. Мы стлпились вокруг майора Павлюка перед картой района, на которой были отмечены новые расположения федеральных войск.
    - Нужно заставить боевиков воевать так, как хотим мы, а не как хотят они, - сказал майор Блохин.
    - И когда же это произойдет? - спросил я.
    Для Блохина в жизни все было ясно: пожрать, выпить, переспать. Никаких колебаний, никаких сомнений. Мне следовало быть таким же, но я не мог.
    Нам говорили, что усмирить чеченцев легко, а здесь оказалась война.
    Боевики воевли грамотно. У них, как и у наших войск, были четко определенные зоны отвественности с эшелонированием сил и средств. Базовые склады находились в труднодоступных районах, которые хорошо охранялись.
    Я очень хотел, чтобы война закончилась, хотел избавиться от нее и совсем не стремился испытывать ненависть к чеченцам. Я им почти сочувствовал.
    Возвратившись с инструктажа, я застал своих бойцов устанавливающими палатки и другие сооружения для штабных подразделений. Солдаты расчищали территорию от кустов, устанавливали проволочное заграждение и выравнивали грунт.
    Пристроив карту на столе, я опять изучал обстановку, которую знал наизусть. Это было защитой от моих собственных сомнений.
    Я весгда знал, что оказался в армии не случайно. Я не любил хаос и неразбериху. Меня не привлекала острота ощущений. Я ни с кем не сходился поближе и не стремился к этому, довольствуясь обычным общением с окружающими. Я хорошо знал, что мне не нравилось и всегда предпочитал одиночество любой компании.
    Я боялся признаться себе, что старею. Все дело было в этом. Почти все, с кем приходилось общаться, оказывались моложе меня.
    Wednesday, November 16th, 2005
    6:35 pm
    Записки участника чеченской войны-3
    Сергей Ермолов

    Добро пожаловать в ад
    Записки участника чеченской войны



    3

    Я опять кричал во сне. И от этого внутреннего крика проснулся весь в холодном поту и со страхом огляделся по сторонам. Ничего нового. Но я знал, что это не так. Каждый день в Чечне все больше открывал мне глаза на самого себя. Возможность добраться до самой сути была заманчива, но в то же время пугала.
    Утром бойцы нашли Будакова. Обезглавленный труп лежал у тропы, на подходе к роте. Было трудно понять, почему он не успел сделать даже одного выстрела. Местность вокруг хорошо просматривалась.
    Передо мной лежал человек, которому открылась истина войны. Не та лживая, которую обычно ищут, а та, которая настигает всегда неожиданно.
    Разведрота получила задачу в 7.00 выйти в район села Сангам на «зачистку».
    Передвижение заключалось в быстром преодолении труднопроходимых участков по склонам сопок и бегом открытых участков местности. В конце концов словно перестаешь соображать, куда и зачем бежишь. К этому невозможно привыкнуть.
    Сначала я презирал жару Кавказа, но вскоре уже боялся ее. Я завидовал молодым офицерам, которые, казалось, почти не потели, и завидовал своим сверстникам, которые примирились с жарой и теперь спокойно выдерживали самые жаркие часы. Сначала я обманывал себя тем, что привычка дается не сразу, что требуется время, надо пожить в Чечне еще немного, чтобы смириться с жарой. Но чудо не произошло.
    Может быть, именно жара нагоняла на меня излишний страх. Она делала враждебным все вокруг. Враг скрывался где угодно, в самом воздухе.
    Меня тревожило, что разведывательные данные, на основе которых планировалась операция, могли уже устареть, да и вообще вызывали сомнения. Не было смысла лишний раз подставляться под пули в стране, которая ни с кем не воевала. Подставляться приходилось дуракам вроде меня.
    Чеченцев здесь было слишком много, и они все были объединены. Я не знал ни одного случая, чтобы «мирные» помогали федеральным войскам, когда их к этому не вынуждали.
    На боевых приходилось действовать отдельными группами, избегая ходить по дорогам и тропам, которые контролировались «чехами». «Бородатые» знали о каждой группе, находящейся на операции. Иногда казалось, что они знают все и обо мне. И охотятся за мной.
    Я не сомневался, что нам грозит очень серьезная опасность, и во мне заговорило чувство самосохранения. Иногда хотелось, чтобы внутри меня не осталось ни одного иного чувства. Может быть, тогда и удалось бы выжить в Чечне.
    Пересекли лесистый склон. Лес начал редеть и мы вышли на травяной участок. Не показываясь из-за деревьев вели наблюдение. Луга по краю леса спускались к самой низине, к интересующему нас селу.
    В бинокль я внимательно осмотрел каждый дом и не заметил ничего подозрительного. Все было, как обычно. Все чеченские села похожи одно на другое. Иногда мне казалось, что мы пытаемся зачистить одно-единственное село, у которого, по непонятной причине, меняются названия.
    В этот момент я почувствовал страх.
    - Колян !
    Антонов удивленно обернулся.
    - Что-нибудь не так?
    - Просто будь повнимательней. Эти твари могут прятаться где угодно.
    Пока мы подходили к селу, я успел повторить эти же слова себе не один раз.
    В селе не было видно никаких признаков жизни, но бойцы двигались с напряжением людей, идущих по краю пропасти. Я снял с плеча автомат. Все сделали то же самое.
    Мы были еще далеко от ближайшего дома, когда на меня брызнула кровь идущего впереди Пухаева. Вошедшая в голову пуля вырвала из его затылка кусок мяса. И крови было слишком много для одного человека. Мне бы никогда не удалось смыть ее с себя.
    - «Чехи»! - закричал кто-то из солдат. - Я их вижу!
    Ему следовало крикнуть это раньше. Может быть, это следовало кричать, не переставая, только въехав на территорию Чечни.
    Я услышал только первый выстрел и словно оглох от грохота взрывов, которые слились в голове в один гул.
    Когда ударил первый выстрел, я мгновенно бросился в сторону и, привычным движением перехватив автомат, открыл ответный огонь.
    Передо мной метались срочники, мешая целиться. Очереди боевиков уже успели опрокинуть на землю несколько молодых солдат, которые всегда были легкой мишенью.
    Было жарко и слишком светло. Но дома казались черными и солдаты казались черными. Разведчики бестолково бегали, подпрыгивали и закрывались руками, падали и сучили ногами. Вокруг них по камням стучали пули.
    «Чехи» были по нам короткими очередями. Попасть в неопытных срочников было не сложно. Учиться воевать им приходилось на собственном опыте. Слишком часто этот опыт оказывался единственным и последним.
    Из дома на возвышенности пулеметчик боевиков вел прицельный огонь. Он действовал расчетливо и хитро. Первых бойцов, вошедших в село, пропустил, а как только подошел я с основной группой, ударил.
    Пули пронзительно взвизгивали вокруг меня, поднимая фонтанчики пыли.
    Несколько солдат попытались сделать перебежку в направлении села, но опять залегли и открыли стрельбу по домам. Но палили наугад, так как не видели боевиков.
    Нас с нескольких сторон накрыли разрывы мин. Все рассредоточились, стараясь найти хоть какое-то укрытие, но его не было.
    Рота начала отходить, но боевики стремясь зайти с флангов, начали отрезать пути отхода.
    Мины сыпались сзади нас, лишь слева еще оставался свободный участок и было совсем близко до густых кустов. Балашов вскочил на ноги и побежал к «зеленке». Он почти добежал до деревьев, но вдруг наступил на клуб желтого дыма, взлетел вверх двумя кусками и ударился о стену листвы. Он висел там на тонких ветках, кровь хлестала из безного туловища, тело сотрясалось от толчков выливающейся крови, а восемнадцатилетнее лицо еще было живым.
    Меня испугала мысль, что «чехи» предугадали все наши действия. Может быть, у них было время подготовиться для встречи именно нашей группы. На войне не следует исключать самый худший вариант развития событий. Для меня он был основным.
    «Чехи» продумали все пути нашего отхода и блокировали их. Я должен был соображать быстро и правильно. Каждая секунда промедления оборачивалась неизбежными потерями. Ошибочное решение не оставляло мне шанса остаться в живых.
    Открытое поле очень легко блокировать, через него не прорваться. Выход был только в проходе через село. Я должен был выбрать этот вариант. Приняв решение, следовало действовать.
    Огонь боевиков усилился. На какое-то время, я не только потерял возможность управлять ротой, но и вообще не мог наблюдать за происходящим. Рота оказалась в тяжелом положении. Мы попали в огневой мешок. К пулеметному обстрелу добавилась методичная стрельба чеченских снайперов.
    Фланговые группы разведроты скрытно передвигались от дома к дому вглубь села. Но пока их действия не могли облегчить наше положение.
    Перестрелка продолжалась. Центральная группа, в которой шел я, попала в наиболее опасное положение. Мы находились под перекрестным огнем пулеметов.
    Мы были уже на подходе к ближайшему зданию, когда сзади раздались крики и грохот взрывов. Я обернулся и увидел бойцов, разбегающихся в поисках укрытий. Почти в упор по ним било с крыши несколько боевиков. «Чехи» обстреливали солдат из гранатометов. Никто не оказывал сопротивления. Я видел, как тела разрывались на части и взрывы разбрасывали окровавленные куски.
    Боевики раскололи наши ряды прежде, чем мы поняли, что произошло. Затем они атаковали нас с обоих флангов. Очень сложно было что-то противопоставить профессионализму «чехов». Непонятно, как мне удалось уцелеть среди солдат, которые могли ощущать себя профессионалами только в мечтах.
    Разведчики смотрели на меня, словно ожидая, что я скажу им, когда они умрут. Солдаты хотели выжить и делали то, что я им говорил. Только страх способен заставить действовать без сомнений.
    Мы ползком добрались до первого дома. Исаенков вскочил на крыльцо, выстрелил в висевший на двери замок, сбил его прикладом, распахнул дверь.
    В доме стоял полумрак. Белов с РПК полез на крышу. Я встал у окна и приготовился к стрельбе. Белов длинными очередями обстреливал невидимых для меня «чехов». Ответные пули начали залетать в окно и впиваться в противоположную стену. Я укрывался за стеной и изредка отвечал короткими очередями по окнам ближайших домов.
    Вдруг на крыше ухнул разрыв гранаты. Дом зашатался. С потолка посыпалась штукатурка. Пулемет на крыше замолк.
    У стоящего надо мной Провалова, опирающегося о стену, пуля снайпера вырвала из шеи кусок мяса и на меня полилась кровь. Он умер почти мгновенно. От своей пули не убежишь.
    Следовало рассредоточиться и, может быть, продержаться до подхода помощи. Но не следовало считать себя спасенным раньше, чем это произойдет. Решения всегда принимаются слишком медленно, когда не касаются самого себя.
    Боевики короткими перебежками приближались к нам и группировались за большим домом, затевая какой-то маневр. Вскоре оттуда выбежали несколько «чехов» и двинулись в сторону нашего левого фланга.
    Я выбрался из дома и, пригибаясь, побежал вдоль забора. Неожиданно громкий взрыв бросил меня на землю. Совсем рядом в небо взметнулся столб черного дыма, сквозь который пробивался огонь.
    Я осторожно сделал несколько шагов, выглянул из-за угла и посмотрел в сторону горящего дома. Никого не было видно. Рухнула крыша. При ее падении взметнулся огромный столб искр.
    Впереди меня раздался взрыв. Оглянувшись, я увидел чеченского гранатометчика, пытавшегося попасть в солдата, который со своей позиции простреливал всю улицу.
    Я бросился в густое облако пыли, поднятое взрывом. Пыль скрывала меня от боевиков, словно дымовая завеса, но и я ничего не видел, не знал, что меня ждет, когда из него выскочу. Мог выбежать прямо на ствол «чеха». Выскочив из дыма, свернул в сторону и побежал во двор, чувствуя, как мало у меня шансов уцелеть.
    Я ощутил, как сильнее заколотилось сердце и во рту стало сухо.
    Следовало остановиться и немножко осмыслить создавшуюся ситуацию. Бездумные метания из стороны в сторону никогда не приводили ни к чему хорошему.
    Я пошел медленнее, стараясь уйти как можно дальше вглубь села. Колени подгибались, а глаза застилали прыгающие цветные пятна. Все виделось в каком-то тумане.
    Несколько бойцов отбивались от «чехов» в саду, среди «зеленки». Я чуть не выбежал под огонь чеченского пулеметчика, но успел залечь раньше, чем боевик среагировал на мое появление.
    Я ощутил, как ко мне приблизился свист пуль: «чечен» стрелял более прицельно.
    Разведчики прорывались справа, за стеной совершенно непроницаемых кустов. Мне не следовало рисковать и оставаться на прежнем месте. Я отполз на несколько метров в сторону и осторожно раздвинул руками ветки.
    Чеченский пулеметчик стрелял из-за большого камня. Ствол пулемета и сошки были видны чуть правее камня, а бородатое лицо показывалось то справа, то слева. Он словно пытался понять: попал в меня или нет. Похоже, что он не был в этом уверен и послал длинную очередь в то место, где только что лежал я.
    Я ждал, когда «чех» покажется в очередной раз. Но этого не произошло. Пулемет смолк и боевик сменил позицию.
    В десятке метров от меня пробежало несколько бойцов. Они уходили от преследовавших их «чеченов». Я мгновенно оценил ситуацию и плотнее прижался к земле, выставив вперед ствол автомата.
    Один из боевиков дал очередь по ногам бойцов, а другой бросил две гранаты. Сила двойного взрыва разбросала солдат в разные стороны. Ни один не смог подняться и «чехи» кинулись на добивание, держа в руках длинные ножи. Я выстрелил по «бородатым», но они словно не обращали внимания на свистящие вокруг них пули и продолжали резать тела. Уже не опасаясь попасть в своих, я длинной очередью расстрелял остаток магазина и бросился назад сквозь кусты.
    Подбежав к дому, бросил в окно гранату и после взрыва залез внутрь. Пробежать сквозь дом не удалось. Сразу несколько очередей ударило по стене, за которой я прятался. Можно было отвечать только короткими, неприцельными очередями.
    «Чехи» прятались в кустах рядом с домом.
    Через проем окна доносился звон разбиваемого стекла, и снова раздался свист пуль. Я отвечал короткими очередями.
    Рядом с одним из соседних домов шел ожесточенный бой.
    Следовало пробиваться к своим. Мне просто повезло, что от одного дома к другому протянулся каменный забор.
    Лейтенант Рожков собрал вокруг себя нескольких бойцов и закрепился в кирпичном здании.
    Вставив новый магазин, я выглянул из-за стены и увидел нескольких солдат. Они делали резкие рывки то в одну, то в другую сторону. Опять застрочил пулемет боевиков. Один из бегущих выронил автомат, ухватился обеими руками за живот и, закричав от боли, закружился на одном месте. Я выстрелил в направлении пулеметчика весь магазин, но тот словно был абсолютно неуязвим.
    Я увидел боевиков, быстро бегущих через «зеленку». Я был так близко, что видел их бородатые лица. В нескольких шагах от меня раздался выстрел, один из бегущих дернулся и упал. Высунувшийся из укрытия Бобров ухмыльнулся мне, держа в руках снайперскую винтовку. Я указал ему на пулеметчика и начал пробираться к другой стороне дома.
    Нужно было двигаться очень осторожно, стараясь не натыкаться на доски. В доме стоял особенный запах - запах крови, его ни с каким другим не спутаешь. Пули и осколки гранат беспрерывно били по стенам.
    Я наткнулся на Верхова, который был ранен в живот. Я видел его ставшее вдруг сразу белым лицо и стиснутые зубы. Из-под формы вывалилось что-то красное. Он судорожно сжимал это пальцами. На лбу у него выступили крупные капли пота. Одна нога загнулась, и он не мог ее выпрямить. Запрокинув голову, он часто дышал, не отрывая рук от живота. Верхняя губа, белая, как кожа, мелко дрожала. Он весь напрягся, хотел приподняться и вдруг сразу обмяк. Губы перестали дрожать.
    Боевики уже не хотели рисковать. Они разделились и теперь подкрадывались сразу с трех сторон. Удержать эту позицию стало невозможно. Следовало уходить. Но раньше, чем я успел отдать приказ об отходе, что-то грохнуло над головой. Казалось, что на меня обрушился потолок.
    Оглушенный взрывом, я приходил в сознание, выплюнул набившуюся в рот пыль и поднялся на колени. Обрушилась противоположная сторона дома и тут же в той стороне раздалось еще несколько взрывов. Выглянув в образовавшийся проем, я увидел Рокотова, у которого одно плечо с раздробленной ключицей опустилось ниже другого и беспомощно повисла рука. У него один глаз был поврежден, а другой вытек. Я вколол ему обезболивающее.
    Упавшая балка совершенно расплющила голову Рожкова. На плоском лице не выступала ни одна черта, нос исчез, зубы тянулись двумя плоскими рядами.
    Справа короткими очередями, экономя патроны стрелял Карелин. Потом сразу один за другим за стеной раздалось несколько взрывов. Справа остались только боевики.
    «Чехов» оказывалось слишком много. Может быть, «чехами» были все жители этого села.
    Я слишком хорошо знал, что произойдет дальше. Все пути отхода оказались перекрыты и возможности уйти уже не было.
    Я подполз к разбитому окну и выглянул наружу. Совсем близко раздались выстрелы, и я только успел присесть, как автоматная очередь проделала в стене ряд больших дыр. Пули свистели по коридору, во все стороны летели куски штукатурки. Вжавшись в пол, я отполз в противоположном направлении, уходя с линии огня. Я дважды свернул за угол и оказался достаточно далеко от стрельбы, чтобы рискнуть встать и дать несколько очередей наружу.
    «Чехи» начали бросать гранаты. Большинство разорвалось перед домом, но две попали в окна. Одна из гранат взорвалась на лету и стоящему рядом с проемом Селихову порезало лицо и руки. Вторая граната добила его. Он упал навзничь, не выпуская из рук автомата. Уже мертвый, солдат продолжал стрелять. Его палец прижал спусковой крючок, и пули полетели в потолок.
    Неожиданно огонь боевиков стал реже. В бою нет ничего опаснее неожиданности.
    - «Чехи»-суки опять что-то придумали, - сказал Логинов.
    Шум за стеной стихал. Я был уверен, что там кто-то шептался. Я нащупал гранату и положил ее рядом с автоматом. Затем я услышал звук, который как бы пронзил все мое тело. В кустах кто-то громко крикнул:
    - Эй, русский, русский!
    Все замерли. Дышать стало тяжело.
    - Русский, русский! - продолжал тот же голос. - Мы идем убивать тебя.
    Мне показалось, как будто на мою спину неожиданно опустилась чья-то рука. Потом она поползла к голове и дошла по волосам до лба. Я почувствовал себя так, как человек ощущает во сне, когда хочется закричать, но не способен произнести что-нибудь даже шепотом. На голову что-то невыносимо давило.
    - Все, - сказал я. - Мы по уши в дерьме. По самые уши. Если мы останемся здесь, то нам жить час, максимум - два. Если попытаемся выбраться, кому-то может повезти. Но на это не стоит особенно рассчитывать.
    - Так что нам делать-то? - спросил Иванченко.
    Решили обмануть боевиков. Сделали вид, что покинули дом. Логинов и Анохин одним броском преодолели несколько метров и скрылись за углом. Я ждал, когда появятся преследующие их «чехи».
    Я не успел среагировать на первого, промелькнувшего мимо. Моя очередь пришлась на второго, который как-то неестественно взмахнул руками и рухнул на землю, отбросив автомат в сторону.
    Вместе с Орловым я выбежал в сад за домом и увидел Логинова, который припав к стволу дерева, стрелял через кусты.
    Пятеро солдат успели выбежать из дома, вытащив всех раненых, когда кровля обрушилась на замыкающего Андреева и скрыла его прежде, чем он успел издать хоть один звук.
    Нашу попытку можно было назвать удачной.
    Мы пробежали мимо дома с огромным замком на дверях. С его чердака нам в спину ударил автомат. Свалил Анохина, перебив ему обе ноги.
    Пулемет боевиков стрелял по нам из сада справа. Я бросился влево, под прикрытие беспорядочно наваленных досок.
    Анохина добили несколькими короткими очередями.
    Бежать было бессмысленно и даже опасно. Невозможно предсказать перед кем окажешься через пятьдесят метров. Но у меня не оказалось другого выхода. Я долго полз через кусты.
    Рота оказалась разорванной на две неравные части и исход боя был уже определен.
    Поднявшись, я огляделся по сторонам. Любое направление грозило опасностью.
    Я долго и тяжело петлял среди домов.
    Ноги стали будто чужие, а внутри все горело.
    Обессилев, присел около стены и попытался осмыслить, что происходит, но ничего не получилось.
    Короткими перебежками двинулся дальше и увидел Иванченко, который отстреливался из-за огромной бочки короткими очередями. Вдруг я услышал оглушительный взрыв и увидел, как выстрел из гранатомета насквозь пробил металлическую емкость и оторвал Иванченко руку. Боец закрутился на одном месте, потом вскочил и побежал прямо под пули боевиков, что-то крича.
    Пробежав вдоль дома, я выскочил из-за стены и, рванувшись через двор, спрятался за толстым, поваленным деревом. На этот раз очереди не последовало. "Чеченов" не было видно. Осторожно, чтобы не выдать себя, я приготовился к новому броску, но услышал негромкий треск за спиной. Я развернулся, прижался к стволу и понял всю беззащитность своей позиции.
    Я пролез через дыру в заборе и забежал в дом. Неожиданный взрыв совсем рядом бросил меня на стену.
    Я очнулся и сразу ощутил во рту вкус крови. В доме раздавались очереди. Я потрогал затылок, вспухший и мокрый, - боль отдалась в глаза. Встав на четвереньки, пополз вперед, часто останавливаясь и прислушиваясь.
    Пытаясь сориентироваться, я ощупывал стену. Прошло несколько минут, пока мне удалось наткнуться на дверь. Послышались голоса солдат, бегающих взад и вперед в дыму. На меня налетел молодой боец и чуть не сбил с ног.
    Я был готов застрелить Коробова, но сдержался и сказал:
    - Давай, сынок, выбираться отсюда, времени терять нельзя.
    Пули защелкали по стене, на мою голову и плечи посыпались куски штукатурки.
    Вместе с бойцами я перебрался к другой стороне дома. Надо было уходить, пока меня не завалили "чехи". Я не пытался думать. В подобных ситуациях размышлять вредно. Боевики не оставили мне для этого времени. Любой бы на моем месте испугался.
    Я пополз по направлению к двери и заметил, что дрожу от страха. Я сжимал автомат крепче, чем было необходимо и напряжение сковывало движение. Мы все боялись. Я бросил в проем гранату и сквозь грохот взрыва услышал свист пуль. Этот путь был опасен. Я закрыл глаза и прижался щекой к полу.
    Я столько раз хватался за автомат, что одеревенели руки. Я уже ничего не чувствовал, ощущая только свое горячее дыхание, раздирающее грудь, боль в голове, пот, заливающий глаза и лицо. "Чехи" не давали нам передышки, не давали времени вне игры. Я ощущал себя движущейся мишенью.
    Пули тугими шлепками входили в стену, за которой я укрылся вместе с Захариным. И каждый их удар заставлял бойца инстинктивно вздрагивать.
    - Не дергайся, - сказал я. - Пули, которые слышишь не твои. Первый раз вижу, чтобы профессионал так обосрался.
    - Черт! - отозвался Захарин. - Ну и дела. Что с нами делают эти чеченские ублюдки.
    Фигуры боевиков все время находились в движении. Когда их засекали, они меняли позицию. В каждом человеке есть желание уцелеть. Нам просто повезло, что у "чехов" закончились гранаты. Идти в лобовую атаку на открытом пространстве было бы самоубийством. В соседнем доме тоже оборонялись наши и, если они не сдадут свои позиции, мы продержимся долго. Может быть, даже до подхода помощи.
    Я ждал помощи. Один раз над нами слышался рокот вертолета, но над селом навис сплошной дым и в небе ничего не было видно. Все, кто еще оставался в живых, были ранены или контужены. В ушах стоял невыносимый звон. Лицо и руки покрылись пороховой гарью вперемшку с осевшей пылью, но это последнее, на что обращаешь внимание, когда вокруг свистят пули.
    Я уперся в стену и замер. Из занятой позиции я мог простреливать сектор примерно в шестьдесят градусов и быстро уйти из-под обстрела, если меня обнаружат.
    Я увидел выбегающего из дома Орлова. За ним клубами тянулся дым. Он остановился, ладонью попытался сбить тлеющие огоньки на своей форме, отдернул ногу - в лодыжку попала пуля, - нагнулся, чтобы осмотреть рану, и другая пуля снесла ему часть черепа.
    Сквозь шум боя я услышал дикий крик. Из-за стены выскочил Антонов. Одной рукой он держался за обрубок другой руки , из которого лилась кровь, и беспрерывно кричал. Одновременно несколько очередей сбили его на землю и заставили замолчать.
    Терехину, стоящему недалеко от меня, пулей вырвало клок волос со лба. Кровь заливала его глаза, пенящиеся ноздри. Окрасила грудь. Нас накрыло взрывом. Я услышал резкий крик. Оглянулся и увидел, как Терехин пытался ползти, отталкиваясь от пола кровавым дрожащим обрубком ноги, поливая кровью мусор. От невыносимой боли он начал кататься по полу. Но через минуту, вздрагивая, затих.
    Трупы солдат валялись как попало. У лежащего в проходе Дунаева оторвало часть лица - очередь прошила его шею и подбородок. Надо мной пули с чавканьем впивались в мертвое тело, свисающее с крыши.
    В доме послышались крики чеченцев, грохнул взрыв и я услышал топот ног бегущих людей.
    Мы уходили через сад, рассредоточившись по "зеленке", предварительно забросав ее гранатами.
    Вдруг метрах в сорока от меня, за спинами уже миновавших опасный участок бойцов, из окна подвала раздалась очередь и пули одновременно опрокинули на спины двоих солдат. Из-под кирпичной стены бил пулемет.
    Я упал прямо на скользкий от крови труп валявшегося боевика и поплз на четереньках вдоль кустов. Мелкие камни впивались в колени ирезали ладони.
    Услышав сзади непонятный звук, я повернулся и вскинул автомат. Кто-то из бойцов уходил вслед за мной.
    - Справа, сотка, - крикнул я. - Красная крыша.
    Мы находились почти на краю села. Но к месту сбора еще надо было добраться. я пробирался вдоль домов и заборов, старательно избегая встреч с мелькающими повсюду боевиками.
    Мне казалось, что я иду прямо на стволы "чехов". Никогда прежде я так сильно не ошибался, и уже начинал сомневаться, что смогу выбраться из этого ада живым.
    Несколько раз я слышал очереди впереди и прятался в закоулках. Меня никто не замечал и это было просто везением. Я молился всем богам, которых знал.
    Мне предстояло пробраться вдоль гряды метров шестьдесят. Не следовало рисковать. Времени для этого уже не было.
    Я полз, прижимаясь к земле так, что оцарапал подбородок о камни. Неожиданно я наткнулся на трупы двоих солдат.
    Обнженное тело Боброва лежало на земле. Рот у него был открыт и я видел кровавый обрубок языка. Глаза у него были выколоты. Ниже пупка висел еще один кровавый комок. Острым лезвием был распорот живот и через проем вытащен желудок. Тело было покрыто знаками, вырезанными ножом.
    У Рокотова вместо левого глаза свисал пучок тонких бело-красных сухожилий и мышц, на котором повисло омертвевшее глазное яблоко. В середине его горла была рваная рана: ему вырезали голосовые связки.
    Непонятно, как бойцам удалось пробраться к дому с красной крышей, расположенному с края села. ребята разбирались в ситуации не хуже меня: смысла оставаться здесь не было.
    Мы отходили по совершенно открытому простреливаемому месту. Автомат, зажатый в моих руках, стал мокрым. Я бежал, падал, снова бежал и падал. сердце билось у горла, мешая дышать.
    Чечены долго стреляли нам вслед, уверенные в своей безнаказанности.
    Перед рассветом мы вышли в расположение своей части.
    Потом, в течение нескольких дней, на базу в одиночку и группами возвращались заблудившиеся солдаты, и никогда - ни до, ни после - число дезертиров не было так велико.
    Моя прежняя жизнь казалась отдаленной от меня годами. Все прошлое неожиданно стерлось в памяти. Мои чувства заполнил страх, боль, опасность. Я проживал каждую минуту и секунду так, будто они последние. Не существовало никакого другого времени и никакого другого места, кроме как здесь и сейчас.
    Водка - единственное утешение в этой проклятой Чечне. то дождь лил, как из ведра, то солнце палило нещадно и вокруг всегда полно "чехов". Самый настоящий ад. Только после стакана - другого можно было почувствовать себя нормально. Боевики и в горах и в селах - среди мирных, как рыба в воде.
    Мы проигрывали войну. Мы быстро отбивали утраченные позиции - не считаясь с потерями. Чечены гибли, но было непохлже, что число боевиков уменьшалось. Наши войска были всесокрушающи и способны на все, что угодно. Для того, чтобы спасти Чечню, приходилось уничтожать ее. Войска восстанавливали контроль над всей территорией, но она оставалась занятой "чехами".
    Все, что я видел в Чечне - это очаяние, страх и смерть. Каждый из нас знал, что войну мы проигрываем. Об этом много не говорили. Но чеченская компания продолжалась.
    Иногда мне казалось, что я уже умер, только сам об этом не знал.
    6:34 pm
    Записки участника чеченской войны-2
    Сергей Ермолов

    Добро пожаловать в ад
    Записки участника чеченской войны




    2

    Уже два дня подряд с 20.00 до 22.00 «чехи» обстреливали аэродром.
    Утром в 6.00 моя разведрота совместно с 5-й МСР налегке пошло на прочесывание высот, с которых велся обстрел.
    Началась операция с марша. По сторонам от дороги, по которой двигалась рота, не исключались засады. Поэтому солдаты вынуждены были беспрерывно вести круговое наблюдение. Я поставил перед каждым разведчиком конкретную задачу, установил режим передвижения и сектор ведения огня.
    Поднялись напротив аэродрома. Первая группа взошла на самый хребет, а моя рота цепью растянулась по склону.
    Солдаты шли медленно, постоянно останавливаясь и внимательно оглядывая заросли. Они не перекликались между собой, стараясь идти так, чтобы видеть соседа справа и слева.
    Через два ущелья обнаружили домик, около которого были свежевырытые окопы и стрелянные гильзы. Копоть на них свидетельствовала о недавнем их использовании.
    Я получил приказ продолжить прочесывание.
    Мы шли, пересекая тропы, поляны, высохшие кусты и спиленные деревья. Пролезая через кусты дикой малины, я исцарапал всю правую руку.
    Пробираясь по склону, солдаты внимательно осматривали все на своем пути. «Чечены» контролировали эту территорию. Устраивали засады, различные ловушки. Идущие впереди ощупывали чуть ли не каждую палочку, каждую подозрительную веточку и под одной из них обнаружили тщательно замаскированную мину, а несколько шагами дальше еще две. Боевики минировали все тропы, оставленные села, огневые точки.
    Дошли до последнего ущелья перед селом Кемер. Спустились к реке Кимрасти. Долина сужалась. Горный массив слева от нас становился все более крутым. Мы не могли идти ближе к подножию горы, но постоянно ориентировались по ее вершине. «Чехи», которые могли охранять проход, должны были расположиться слева от нас.
    Лес закончился, и тропа стала зигзагами подниматься по крутому травянистому склону. Вверху, метрах в ста, я увидел шалаш, сплетенный из веток, а вокруг него силуэты идущих впереди солдат. Они дали знак, что можно продолжать движение.
    В нескольких метрах от шалаша находилось сложенное из камней укрытие для пулемета. Вокруг было разбросано несколько пристрелочных гильз. Я осмотрелся по сторонам. Каждую секунду в Чечне ожидаешь пулю.
    Мы продолжали идти под жарким солнцем. Я посмотрел на часы. Наше движение продолжалось больше пяти часов. Жара была слишком сильна, и я думал только о ней и шел машинально, переставляя ноги, не сознавая, что иду. Время текло медленно и давило меня.
    Когда-то у меня было тренированное тело, но теперь я отяжелел и даже в свежевыглаженной форме имел помятый вид. Я был слишком стар и слишком толст для этой войны, в которой совсем не хотел. Я спокойно, можно сказать равнодушно, дослуживал свой срок. Занимал должности, на которые армия не считала нужным тратить свои лучшие молодые кадры. Перед Чечней я преподавал на курсах ГУНиО. Конечно, я предпочел бы что-нибудь другое, но я не распоряжался собой. На оставшиеся два года службы право думать за меня сохраняли мои начальники. Меня это устраивало. Я уже давно потерял надежду на успех, выдвижение и прочие чудеса. Так я и служил, пока не заговорили о Чечне. Кто-то докопался, что в начале афганской войны я был разведчиком. Но никто не подумал о том, что за истекшие годы я прибавил в весе и в годах и убавил в смелости. Меня действительно привлекали в подразделения разведчиков, и я несколько раз уходил в тылы «духов». Но произошло это только потому, что командир батальона не любил меня и, когда ему предложили найти добровольцев, назвал меня , без которого мог прекрасно обойтись. В разведке я выполнял лишь очень узкие задания, а в живых остался единственно потому, что мне повезло больше, чем остальным. Тогда я был моложе, менее грузен и более энергичен. Я пробовал возразить против отправки в Чечню, но был приказ, а мне надоела жена, надоела вся моя жизнь, и в конце концов я согласился.
    Тропа стала более узкой и я послал по одному дозорному вправо и влево. Я сосредоточил все свое внимание на спуске. Камни под подошвами переворачивались и выскакивали из-под ног. Приходилось пробираться через заросли колючего кустарника.
    Я позволил остановиться и передохнуть. После этого двигались несколько быстрее. Но мне что-то не нравилось. Я взглянул на часы. Час дня. Большая часть пути была пройдена. Еще три-четыре часа и мы будем у цели. Не следовало торопить время, тем более, что это совершенно бесполезно. Торопливый всегда проигрывает. Сколько торопливых увезли в цинке в Россию. Торопиться было нельзя. Но и медлить опасно. Не торопиться и не медлить.
    «Чечены» всегда оказывались там, где мы их не ждали. «Чечены» всегда были хитрее нас. Мы спали, а они строили планы, чистили оружие. Здесь все зло было «чеченами».
    Мы перешли через гребень холма и начали спускаться по склону. Было жарко и тихо. Деревьев становилось больше и, радуясь тени, я пошел чуть быстрее, почти перестав бороться со своим стареющим телом.
    На поляне обнаружили несколько трупов лежащих солдат. Идущий впереди Акимов попытался перевернуть один из них на спину. Раздался сильный взрыв. «Чехи» заминировали трупы. Акимову повезло. Он избавился от войны только благодаря рваной голове и множественным осколочным ранам ног.
    По виду трупы солдат лежали здесь уже несколько недель. Валялись черные головы, усеянные личинками и остатками насекомых. В черных ртах белели зубы. Всюду были разбросаны потемневшие обрубки рук и ног. Из куч тряпья, слепленного грязью, торчали берцовые кости, вылезали позвонки.
    Двое срочников подорвались на минах. Миной-ловушкой сержанта Медведева разорвало на несколько больших окровавленных кусков.
    Проскунову продырявило шею. «Убило меня» - успел сказать он и не ошибся.
    Двое или трое срочников плакали. Другие хотели бы, но словно забыли, как это делается.
    - Чечню прикончить, - сказал Ковалев. Он направил дуло автомата в землю и дал длинную очередь. Вставил новый магазин и расстрелял его тоже - в траву, в деревья, в воздух.
    Через час пришли два «борта». Найденные трупы и подорвавшихся погрузили в «вертушки». Машины улетели, увозя убитых и раненых.
    Боевой дух был - хуже некуда. Нас били, а отстреливаться было не в кого. Люди выбывали из строя без толку, зазря. При прочесывании обнаруживали только женщин, детей и стариков.
    Я рассматривал лес на склоне, надеясь заметить темное пятно, быстрое движение. Сплошь деревья. «Чехи» ловко избегали открытых мест.
    «Чечены» придерживались тактики снайперских засад. Огневые точки боевиков среди зарослей или развалин были практически неуязвимы для огня. Солдаты боялись снайперов больше, чем неожиданных атак.
    Скорее всего «чехи» сидели где-нибудь в укрытии, на тщательно подготовленных позициях и ждали, пока мы не пойдем к ним сами. Возможно, как раз в этот момент выбирали, стрелять ли мне в голову или шею, и спорили, что будет лучше.
    Я думал о смерти. Нельзя откладывать этот вопрос до последнего дня, на крайний случай. Мысль о смерти не должна застать врасплох, когда измучен или слаб.
    Моя смерть могла оказаться снарядом мины. В самую последнюю долю секунды раздался взрыв и, подтвердив все мои страхи, разнесет тело в клочья, оторвет руки и ноги, оставив кровавое месиво.
    В Чечне нет безопасного тыла. Кругом враги. Меня могла убить любая женщина или старик. Не всегда удавалось удержать себя от желания выстрелить в любого бородатого.
    Первые дни в Моздоке не оставляли желать ничего лучшего.
    В начале своего приезда в Чечню я еще не насытился войной, а потому не признавал расслабленности. Каждое задание было для меня исполнением долга, каждый мертвый боевик и каждая успешная операция - победа во имя родины и кремля.
    Но такой паршивой войны нарочно не придумаешь. Лучше идти, как идешь и не слишком усердствовать. На войне, если хочешь, чтобы тебя не застали врасплох, нужно вжиться в нее.
    Я спрашивал себя, зачем я в Чечне, для чего принимаю участие в боевых операциях. Перспектив на повышение у меня нет, так что все равно: пошел бы я на операцию или нет. Для моей карьеры это не имело значения, так же как не имело значения для исхода войны. У меня не было никаких иллюзий. Я лишен ложной гордости и все-таки шел туда, куда не хотел идти, и участвовал в боях, в которых не хотел участвовать. И ругал себя за глупость из-за которой очутился в Чечне. Я оказался натуральным мясом, предназначенным для собак.
    Операция подходила к концу. Мы развернулись по солнцу и шли по направлению к базе. Опасные зоны, где можно было наткнуться на мины-ловушки, остались позади. Но меня не покидало чувство напряжения и тревоги. Жизнь в Чечне очень быстро учит не доверять безмолвию тишины и мирным селам. «Чехи» могли проявить себя автоматными и пулеметными очередями в любом, самом неожиданном месте. Я шел в середине колонны. Это было самое безопасное место. Пока первые ряды примут на себя удар боевиков, можно успеть занять выгодную позицию. На самых опасных участках шли молодые, только что прибывшие срочники.
    Я не любил прочесывания. Неожиданная встреча с боевиками, когда отсутствует превосходство в технике, когда за спиной нет средств усиления, всегда очень опасна.
    На дороге обнаружили три противотанковые мины, стоящие одна возле другой. Мины подорвали.
    Совершенно неожиданно идущий в нескольких шагах передо мной лейтенант Анин шлепнулся на спину посреди дороги, и только после этого я услышал выстрел. Его ноги барабанили по дороге, но он был уже мертв.
    Бой с находящимся перед нами снайпером прекратился только тогда, когда пара "горбатых" обработала холм.
    Чеченские снайперы проскальзывали между наших позиций ночью, выбирали холм или дом среди сети дорог и затаивались в ожидании. Мы шли именно мимо такого места.
    6:33 pm
    Записки участника чеченской войны-1
    Сергей Ермолов

    Добро пожаловать в ад
    Записки участника чеченской войны



    1


    Я почувствовал, что жизнь медленно уходит из меня. Мне становилось трудно дышать, очертания предметов теряли свою определенность, солнце начало казаться серым. Но я не испытывал ни страха, ни сожаления. Ничего не боялся и ни о чем не жалел. В этом медленном возвращении в небытие был соблазн неудержимого приближения к вечности. Я увидел подлетающий ко мне снаряд, его искристую траекторию. Слышал глубокое плюханье. Снаряд разорвался в глубине сна и разбудил меня.
    Моя разведрота совместно с 1 МСБ выдвинулась для проведения операции в районе села Баслар.
    Мы шли лесом. Пробирались гуськом на расстоянии двух-трех метров друг от друга. Впереди - сержант Милешкин. Он хорошо ориентировался на местности. За ним шли саперы. Неожиданно Милешкин присел, подняв руку. Группа остановилась. Впереди оказался овраг, в котором могло быть охранение боевиков. Саперы отделились от нас и перебежками достигли устья оврага. Было жарко и душно. Хотелось пить, а до цели еще идти и идти. Вскоре саперы возвратились - путь свободен. Из оврага выбрались на окраину поля.
    Короткий отдых. Все бойцы мгновенно сели. Несколько человек отошли в сторону по нужде. Через десять минут все поднялись и двинулись дальше.
    В этот момент меня позвали к радиостанции.
    - Как дела, старина? - спросил дежурный по оперативному штабу.
    - Здесь тихо, - ответил я. - Если не считать шума, который поднимаем мы.
    - Задержанные есть?
    - Только Слепцов и я.
    - Неплохо, - сказал дежурный. - Я свяжусь с вами позже. Следует опасаться худшего тогда, когда особенно тихо.
    Шли молча. Впереди - дозор, по бокам - тоже. Слышно было только тяжелое дыхание, изредка брякало оружие.
    Поднялись на ровную площадку и наткнулись на три полуразрушенные землянки. Возле них лежали недавно распиленные, еще не успевшие потускнеть доски. Но свежих следов поблизости не нашли. Заминировали подходы.
    Мы спускались с холма, когда услышали приглушенные автоматные очереди. Стреляли в районе действий 1 МСБ. Там завязался настоящий бой и по звуку можно было определить, что он смещался в нашу сторону. Расстояние было не больше трех километров и мы побежали на звуки выстрелов.
    1 МСБ шел нам навстречу и напоролся на «чехов» за Басларом. Им здорово досталось. Я связался с соседом через несколько минут после начала стрельбы.
    - Восемнадцатый, у тебя все нормально? - запросил я первый батальон.
    - У нас уже пятеро «холодных», - медленно отозвался первый.
    Моя рота продвигалась вперед, развернувшись в боевую цепь. Солдаты держали автоматы наизготовку и вслушивались в стрельбу, которая эхом раздавалась со всех сторон. Разведрота должна была перекрыть боевикам пути отхода, и я занялся перегруппировкой. Поступил приказ не ввязываться в бой самому и ждать. Мне не хотелось распылять силы роты. Интервал между людьми был всего тридцать метров. Для разведчиков это все равно, что плечом к плечу. Я исходил из обстановки. Прорыв боевиков мог произойти в любом месте.
    Я двигался вперед короткими перебежками, изредка замечая солдат между деревьями. Все шли осторожно, постоянно останавливаясь и вглядываясь, осматривали каждый подозрительный куст.
    Где-то гремел бой, но я не прислушивался. В глубине души я надеялся, что автомат идущего впереди разведчика будет молчать, что боевики далеко и уйдут еще дальше. Лучше всего, если в самый ад.
    Мы развернулись фронтом на запад и ждали появления «чехов», которые должны были попытаться отойти на восток, чтобы вырваться из окружения.
    Солдаты расположились неровной цепью в пятнадцати - двадцати шагах друг от друга, тщательно замаскировавшись.
    Я не был выдающимся командиром. Делал свое дело и не более того. Под огнем голову не высовывал, неприятностей старался избегать и верил в удачу, которая не даст погибнуть. Я не любил принимать решения за других.
    Разведчики лежали неподвижно, прислушиваясь и поглядывая друг на друга. Впереди длинной очередью застрочил пулемет и на весь лес затрещало эхо.
    - Там уже играют в ящик, - сказал кто-то.
    Я услышал, как шальная пуля отлетела рикошетом в нашу сторону.
    - Там кто-то уже обмочил штаны.
    Рота еще несколько раз меняла позиции, пытаясь перехватить отходящие группы боевиков. Я старался растянуть боевую линию, чтобы не допустить охвата с флангов, но не был уверен, что «чехи» не нападут с тыла.
    Я заметил какое-то движение между деревьями и застыл на месте, чтобы не выдать своего присутствия. Руки от волнения стали влажными.
    Появились первые боевики. Они шли прямо на наши позиции, ни о чем не подозревая. Цепочка людей двигалась в нескольких сотнях метров от нас. Их было немного - человек двадцать.
    - И чего их сюда несет? - спросил я. - Дороги им мало, что ли?
    «Чечены» о чем-то совещались. Видно было плохо. Один за другим они спустились в овраг. Некоторое время никого не было видно, потом фигуры появились опять. Уже ближе. Вылезли из оврага и шли прямо на нас.
    Я следил за перемещением «чехов» и, потеряв терпение, решил атаковать их. Одна из групп прикрытия открыла огонь. Первая очередь словно вспугнула пальцы, застывшие на спусковых крючках, с минуту стоял оглушительный треск автоматов, пока стрельба не обрела определенный ритм.
    Боевики приближались, их огонь усиливался. Пули все чаще били в ствол дерева, за которым лежал я, срезали листья с ветвей. Нужно было менять позицию. Короткими перебежками я двинулся в сторону, стараясь выйти на фланг линии огня.
    Мы попали под сильный гранатометный обстрел. Взрывы ложились так плотно, что не могли не испугать. Одна из гранат попала точно в яму, в которой сидел Силин. Я повернулся в его сторону и увидел, как на землю, обратно, падает то, что прежде было человеком, а сейчас сыпалось кусками мяса, костей и кровью.
    Я видел, как несколько «чеченов» упали. Тогда «чехи» начали обходить нас слева, поспешно припадая и пригибаясь к земле.
    Еще одна группа боевиков приближалась короткими перебежками. «Чехи» бежали, падали, снова бежали. Они стреляли не только впереди себя, но и отстреливались от солдат, наседавших сзади. Я уже ощущал себя в самом центре боя и позволил желанию выжить решить все за меня. Я крутился, приседал, прыгал и стрелял, не чувствуя ударов веток по лицу, стараясь не думать, а лишь реагировать на происходящее вокруг.
    Впереди в кустах что-то мелькнуло, и в ту же секунду ударила очередь. Пули веером неслись сквозь листву, сбивая их и срезая ветки. Солдаты пытались остановить надвигающихся боевиков, почти в упор стреляя из «подствольников». Разрывы гранат слились в один сплошной гул. Но, казалось, что треск автоматных очередей еще больше усиливался.
    Я выстрелил в сторону набегающих боевиков и бросился на землю. Конечно, я не попал, прозвучали ответные очереди. Пошатываясь, я побежал вправо, вдоль края зарослей, намереваясь зайти в тыл боевиков. Споткнулся, упал и двинулся дальше на четвереньках. Я прополз несколько метров до более укрытого места, достал гранату и, выдернув чеку, бросил ее. Граната взорвалась, далеко не долетев до цели. Я двинулся вперед, непрерывно стреляя в мелькающих между деревьями «чехов».
    Пули свистели совсем рядом со мной. Впереди кто-то закричал. Очень сильный крик перешел в резкий визг, который, казалось, смог заглушить стрельбу и больно резал слух. Я ощутил мурашки на спине и подумал о том, что способен кричать так же.
    Почти в то же мгновенье взрыв гранаты бросил Милешкина на землю. Он лежал, распластавшись на спине, а из рваных, пропитанных кровью брюк и ботинок торчали раздробленные белые кости. Солдат попытался подняться и обеими руками сжал окровавленные голени. Он не кричал, только неожиданно быстро качал головой из стороны в сторону. Я увидел, что его глаза уже закрыты.
    Ясно мыслить в хаосе боя, среди криков и грохота стрельбы невозможно. Я чувствовал себя совершенно парализованным и беззащитным. Но вид приближающихся боевиков вернул мне способность двигаться. Я поднял автомат и прицелился в рослого бородача в обмундировании почти черного цвета. Я попал в него и «чечен», будто споткнувшись, внезапно упал и исчез из виду в кустах.
    Солдаты передвигались рывками и перебежками. Обстановка становилась все опаснее. Приходилось бояться, что можем попасть друг в друга. Уже было поздно останавливаться и раздумывать. Неспособный думать мозг выхватывал и запечатлевал лишь отдельные эпизоды боя, которые мелькали передо мной с постоянно увеличивающейся скоростью.
    Пахомов бежал между деревьев, вдруг резко остановился, обернулся и посмотрел на меня. Я бежал за ним и тоже остановился. Пахомов смотрел на меня и протягивал руки.
    - Мама, - сказал он. - Я убит.
    Он опускался, вытянув вперед ноги, и тяжело упал на ягодицы, скрестил руки на груди, откинулся назад и ударился затылком о землю. Он еще раз произнес «мама» и умер. Лежа рядом с ним, я расстрелял до конца магазин, достал у него из подсумка новый и перезарядил автомат. Нацепил на пояс еще одну «неприкосновенную». Ему она больше не понадобится. Его смерть перестала зависеть от него.
    Я продвинулся немного вперед, чтобы иметь лучший обзор. Нашел очень удобную позицию рядом с толстым стволом поваленного дерева, оперся о него плечом и, защищенный с одной стороны, ощутил себя почти в безопасности.
    Вдруг я увидел боевика, приближающегося сквозь кусты. Выстрелил по нему. «Чех» метнулся в сторону, уходя от пуль и тут же подставился Котову, лежащему по другую сторону зарослей. Тот мгновенно выпустил в «чечена» длинную очередь.
    -Чехи» умирают слишком медленно! - крикнул мне лейтенант, вскочил и бросился вперед. Он был еще молод и, похоже, что ему нравилось воевать. Я позавидовал легкости, с которой он двигался. Мне так уже никогда не суметь. В движении я оказывался более уязвимой целью. Но все же мне пришлось подняться и броситься следом. Шанс выжить в бою для двоих всегда выше, чем для одного.
    На бегу я открыл огонь из автомата, веером прочесывая «зеленку». Очереди раздавались со всех сторон и стрелять следовало осторожнее, чтобы не попасть в своих. Котов двигался быстрее и скрылся из виду в зарослях.
    Не успев остановиться, я неожиданно выскочил на открытую поляну, которую покрывала только трава. На противоположной стороне рядом с деревом притаился «чех».
    Мне очень хотелось его убить и я выстрелил. Но бородач, сидящий у дерева, даже не пошевелился. Я дал по нему еще одну очередь и только после этого догадался, что боевик уже был мертв. Я словно оказался в нереальном мире, в котором мне приходилось воевать даже с мертвецами.
    Перебежав через поляну, я врезался в густой кустарник и поверх листьев увидел продирающегося сквозь «зеленку» боевика. Выстрелил по нему через ветки и листья. Не попал. «Чечен» отреагировал мгновенно, послав ответную очередь. Мне пришлось стрелять по нему из неудобного положения - перекатываясь по земле. Попасть из такой позиции практически невозможно, тем более, что я старался не столько завалить «чеха», сколько уйти от его пуль. Мне просто повезло, когда он двинулся в сторону от меня. Попасть в мою тушу, распластавшуюся на земле было совсем не сложно.
    «Чечены» бежали мимо, не останавливаясь, стараясь нащупать меня короткими очередями. Когда свист пуль сместился немного в сторону, я приподнялся и выстрелил, но «чехи» уже успели скрыться.
    Я дал еще одну очередь по зарослям кустов, медленно встал и осмотрелся. Плотность стрельбы не уменьшалась, постоянно прерывалась взрывами и мне показалось, что весь бой еще впереди. Ощущать это было неприятно. Я понимал, что мои шансы уцелеть уменьшались с каждой минутой. Присев у дерева, я перезарядил автомат.
    Надо было двигаться. Встать и идти. Я с трудом поднялся и сделал несколько шагов в сторону выстрелов.
    Когда кусты начали редеть, пополз и вскоре увидел «чехов», которые двигались большой группой и непрерывно что-то кричали.
    Перебегая с места на место, я бил по «чеченам» короткими очередями. Тщательно, как на стрельбище, прицеливался перед каждым выстрелом. Но все мои пули летели мимо и боевики продолжали надвигаться. Перед ними словно двигалась стена огня, состоящая из непрерывного потока пуль и взрывов.
    Я видел, как упал лейтенант Слепцов и на меня нашла оторопь. К горлу подкатился комок. Лейтенанту осколком гранаты снесло всю нижнюю часть лица. Лежа на спине, он захлебнулся кровью, которая выплескиваясь, заливала ему грудь. Он останавливал кровь руками, пальцами ощупывал лицо, словно ища подбородок, которого уже не было. Меня душило ощущение полного провала. Тело не слушалось. Я опять ощутил чужую смерть, как свою.
    Я едва успевал замечать, что происходило вокруг. Около десятка боевиков обходили нас слева. Я бросился им навстречу, но несколько длинных очередей заставили меня кинуться на землю. Били с другой стороны. «Чечены» пробивались с разных направлений. Мою роту подставили под превосходящие силы противника.
    Чуть различимые среди кустов фигуры боевиков быстро приближались. Я уползал в сторону от их пути, старательно вжимаясь в траву. «Чечены» беспрерывно стреляли и несколько пуль просвистели над моей головой. Очереди «чехов» стелились у самой земли, срезая траву. Пули летели так плотно, что меня спасла только небольшая яма, оказавшаяся поблизости.
    Мне повезло, и я попал в «бородача», идущего в мою сторону. На секунду он замер, схватившись рукой за раненую ногу. Этого было достаточно, чтобы выстрелить уже прицельно и свалить его. Подбежав к еще дышавшему «чеху», я дал контрольную очередь в голову. В его карманах не оказалось никаких документов. Лишь несколько листков, исписанных неразборчивыми каракулями. Я забрал его магазины.
    Из кустов выбежал сержант Девятов и чуть не завалил меня короткой очередью. Он тут же кинулся обратно и я побежал за ним. Впереди раздалась длинная очередь. Девятов отстреливался от нескольких бегущих на него боевиков. Я выстрелил по «чеченам» и упал на землю рядом с сержантом.
    Затрещала очередь где-то совсем рядом. Пули летели со свистом, который неожиданно прекратился, словно ударившись обо что-то около меня. Повернув голову, я увидел, что Девятов уткнулся лицом в землю.
    Вдруг в стороне левого фланга ударили пулеметы и гранатометы. «Чехи» оврагом пробивались вглубь леса. Я правильно сделал, еще перед боем осмотрев всю местность. Теперь было не сложно сориентироваться и занять удобную позицию.
    Пробегая мимо кустов, я наткнулся на лежащего Толкачева. Его широко открытые глаза смотрели прямо на меня. Кровь струйкой текла из раны на голове, кожа была серой от налипшей на нее пыли. Губы приоткрылись и искривились. Он был мертв. Мне уже никогда не вернуть пять бутылок, которые он у меня занял в долг.
    Каждую секунду я ожидал появление боевиков. Впереди и где-то сбоку слышались частые выстрелы. Ситуация складывалась очень серьезная. Внезапно из-за куста возник «бородатый». Машинально я вскинул автомат и нажал на спусковой крючок. Нас разделяло не более восьми метров. Наши очереди раздались одновременно и «чех» исчез так же неожиданно, как появился. Через несколько шагов между деревьями, но уже в другом месте, возникла фигура опять все того же боевика. Мы вновь обменялись выстрелами.
    Я чувствовал, что мне не хватало воздуха, и что-то сжимало горло. Указательный палец до боли прижимал спусковой крючок автомата, который уже не стрелял.
    Мои ребята пробовали атаковать, но через пол минуты выдохлись, наткнувшись на плотный огонь.
    Я упал в грязь. По-видимому ручей: дождей давно не было. Над головой слышался свист пуль, заставляющий плюхнуться лицом прямо в грязную жижу. Я старался не дышать, но рот, нос, уши все же заполнились водой и грязью.
    Солдаты залегли по склону оврага и беспрерывно стреляли короткими очередями. Опять раздалось несколько взрывов. «Чехи» пытались достать нас выстрелами из подствольных гранатометов.
    Через несколько минут боевики один за другим начали отползать назад. Только пара снайперов осталась на месте. Они простреливали все пространство перед собой перекрестным огнем и казалось, что от их выстрелов «зеленка» становилась реже.
    Шаров рядом со мной стрелял длинными очередями из пулемета, пока ему не выбило глаз и не разворотило затылок.
    Обойти стороной стреляющих снайперов было невозможно. Пригибаясь, я делал резкие рывки с места на место уходя назад и ожидая удар пули в спину. Обычная неразбериха боя мешала мне ориентироваться. Я смутно видел солдат, прыжками передвигающихся между кустов. Каждый искал единственно верное действие, которое сохранило бы ему жизнь.
    Я выбрал удобную позицию для стрельбы и залег. Примкнул новый магазин к автомату и полоснул длинной очередью, пристреливая пространство перед собой.
    Котова рядом со мной ранило в руку. От боли он опрокинулся на землю, но быстро поднялся и схватил автомат. Неожиданно он резко выпрямился, как-то неестественно изогнулся, запрокинул голову назад и повалился вниз лицом. Я был так же не способен помочь ему, как и самому себе.
    Никогда прежде возможность собственной смерти не казалась более реальной. В какое-то мгновенье ко мне пришло то ощущение, которое преследовало во сне, и я испугался. Ощущение сидело где-то внутри и от него было невозможно избавиться.
    Я пробирался вперед, используя как прикрытие каждый куст. Вдруг, сквозь просвет в зелени, я увидел троих сидящих на корточках боевиков. Я распластался на земле и замер. Затем осторожно, сантиметр за сантиметром, поднял голову и, не спуская взгляда с «бородачей», наставил на них автомат. В следующую секунду дал длинную очередь. Все трое упали и лежали не шевелясь. Выждав минуту, я выстрелил в крайнего справа. Он был мертв. Стреляя во второго, я увидел, как третий рванулся в сторону, на ходу разворачиваясь и посылая в меня очередь. Мне показалось, что пули летят прямо в лицо. Было очень сложно не зажмуриться и не ткнуться в землю, а продолжить стрельбу на добивание. Я попал в него, но для верности расстрелял весь магазин в уже мертвое тело.
    Спрятавшись в кустах, я с трудом восстановил дыхание и решил, что теперь было бы лучше двинуться в противоположную сторону. Было очень сложно выяснить, что происходило. Мимо меня пробежал Симонов. За ним гнались несколько боевиков. Я глубже присел в кустах и приготовился к стрельбе.
    Когда "чехи" оказались на линии огня, я ударил по ним длинной очередью. Выбравшись из кустов и выпустив очередь в бородатое лицо, по широко открытым глазам, я побежал вслед за Симоновым.
    Я бежал по тропинке, готовый в любой момент залечь и открыть огонь. Наткнулся на лежащего Симонова. Одна его щека была прижата к земле, глаза широко открыты, а в горле чернела дыра. Не трогая труп, я пошел дальше.
    Следовало бытьболее осторожным. Я крался вперед уже медленнее, постоянно останавливаясь и оглядываясь вокруг. Перед тем, как выйти на открытый склон, я опустился на колени и разглядывал пространство впереди сквозь ветки.
    Уходившие в сопки боевики, оборачиваясь, торопливо, не прицеливаясь, стреляли, все шире и шире разбегаясь по "зеленке".
    Подошла воздушная поддержка. Четыре «горбатых» в пять заходов НУРСами полностью очистили сопку о «чехов».
    Командиры взводов, которым удалось выйти из боя живыми, собирали уцелевших солдат, пересчитывали их, выясняли потери. Последствия боя выглядели страшнее, чем было в действительности. Но чтобы разобраться в этом требовалось время.
    Но не успели мы отойти к «вертушкам», как сообщили, что 2-я МСР не возвращается. 2-я искала свой третий взвод, полностью состоящий из контрактников, который должен был находиться на блоке с восточной стороны села. Уже несколько часов со взводом не было связи.
    Вытянувшись в цепь, подразделения двигались на запад. Обогнули невысокую гряду, за которой виднелись желто-серые крыши домов среди зелени. Село словно вымерло.
    На восточной стороне села чуть в стороне от тропы громоздились большие валуны. Рядом с ними я увидел солдат, раздетых и разутых. Безоружные они лежали неподвижно. Лица были изуродованы до неузнаваемости, у многих отрезаны уши. Среди тел выделялась фигура лейтенанта Семенова. Я часто выпивал с ним. Сейчас, вместо озорных глаз в его глазницах торчали две автоматные гильзы.
    Мы находили бойцов, чьи рты были забиты камнями. У каждого оказалось перерезано горло. Но крови было мало, она лишь немного залила грудь каждому трупу. У многих солдат были вырезаны языки и отрублены кисти рук. Нашли солдата, рядом с которым лежали его вырезанные внутренние органы.
    Погибших несли на плащ-палатках, меняясь поочередно. Бойцы шли молча, подавленные увиденным.
    Трупы солдат сложили рядом с «бортами». Осторожно и бережно собрали из карманов мертвых все патроны. Каждый из них должен был найти свою смерть.
    Один из контрактников отошел и заплакал, бормоча, что русские слишком мягки, слишком добры, слишком беззлобны.
    Как выяснилось позже, преследуя группу боевиков третий взвод нарвался на засаду.
    Я видел, как приземлялся «борт» с погибшими бойцами. На взлетке были разложены носилки.
    Выключенные двигатели «борта» заглушились не сразу. Из-под еще неоткрытой двери капала кровь. Опознать останки бойцов было очень сложно.
    С этих смертей все и началось, потому что я решил: хватит воевать непонятно зачем. Я объявил свою собственную войну. Я внезапно понял, что готов убить любого - другого выхода у меня уже не было.
    Sunday, August 14th, 2005
    2:52 pm
    Добро пожаловать в ад 25
    25

    Наша рота выполняла интересную задачу в районе Кишим-Юрта. Мы должны были произвести "зачистку" села.
    Следовало спешить и всю ночь мои бойцы прошагали ни разу не остановившись на отдых. Когда рассвело, сделали небольшой привал.
    Я точно знал одно: я должен быть утром у высоты 1341. У меня была только одна цель – 1341. Смысл предстоящей ночи.
    Мы охотились за боевиками, а боевики охотились за нами.
    Внезапно я остановился и замер без движения. Война быстрее всего учит осторожности. Из тумана появлялись фигуры моих ребят. Я считал их по мере приближения. Все оказались на месте.
    Тропа была достаточно широкой и удобной. Но при подходе к селу бойцы цепью разошлись по склону и почти бегом двинулись вниз по скользким от утренней росы камням.
    Мы подошли к обыкновенному селу.
    Его жители продолжали заниматься своими делами, не обращая на нескольких солдат никакого внимания, пока в село не зашли все мои ребята.
    Совсем неожиданно жители забеспокоились, и тогда я приказал задержать двух подозрительных и привести их ко мне. Солдаты собрали целую толпу из чеченцев, которые кричали и не могли понять, что происходило.
    Я оглядел чеченцев. Они напоминали мне стадо баранов. Трясущиеся, норовящие сбиться в одну шевелящуюся кучу. Жались друг к другу, словно это могло спасти их от смерти.
    - Молчать! – закричал Самсонов. – Заткните свои поганые чеченские глотки!
    На нас смотрели с тревогой. Одна из женщин что-то громко закричала и попятилась назад.
    - Ты что, хочешь получить пулю? – спросил Самсонов. – Ты получишь ее.
    Солдат вскинул автомат к плечу.
    Гордеев повалил стоящего чеченца отличным ударом в затылок и ударил другого в голень. Петунину удалось нанести удар коленом прямо в пах ближайшему дикарю и полностью отключить его. Левков, менее быстрый, смог лишь ударить по лицу прикладом какую-то старуху.
    Остальные бросились бежать от нас врассыпную.
    Грохнула очередь, за ней другая и кто-то из солдат закричал:
    - Так вам и надо, грязные ублюдки!
    Я выстрелил в толпу и увидел, как после этого несколько человек упали. Чтобы как-то оправдать свои действия, я выстрелил еще. Когда участвуешь в абсурдной войне, то для придания ей смысла иногда делаешь что-то непонятное.
    - Убейте их! – крикнул я. – Убейте всех до одного!
    Но ребятам приказ убивать был не нужен. Капустин уложил двоих прежде, чем они поняли в чем дело. Вергасов попал в одного.
    Огонь открыли все. Одни стреляли стоя, с руки, другие – опустившись на колено, третьи – лежа, сопровождая каждую очередь ругательствами или шутками.
    Страх рассеял толпу. Однако бежать было некуда – пули летели со всех сторон. Повсюду раздавались крики и стоны.
    Одна из женщин, упавшая ничком, была еще жива. Она оперлась на руку и, подняв голову, смотрела на солдат, что-то хрипя по-чеченски.
    Меня разозлило ее сипение, и я подошел к ней сбоку. Только в последний момент она увидела пистолет. Откинув голову, она вцепилась зубами в мою руку. Левой рукой с размаху я ударил ее в подбородок, и, когда зубы разжались, выстрелил в голову.
    Я нагнулся, чтобы осмотреть лежащие тела. Один из стариков еще дышал и, приставив "стечкина" к его уху, я нажал на спусковой крючок. Я ни о чем не думал. Все казалось правильным. То, что противник не сопротивлялся, не казалось мне противоречием.
    Я просто отключился. Мой разум отключился. Я действовал, как заведенный. Без всякого понятия о смысле, о цели. Просто начал убивать кого мог и как мог. Что-то на меня нашло. Я никогда не думал, что на это способен.
    Чувство злобы, переполнявшее меня, прорвалось и нашло выход.
    - Кто-нибудь еще не знает, что нужно делать? – спросил я.
    Солдаты стреляли по всему, что казалось подходящей целью.
    Иногда оказываемое сопротивление только раззадоривало ребят.
    Дверь дома оказалась закрыта на замок. Я с размаху ударил ногой в дверь, которая, треснув, распахнулась. В одном из углов что-то шевельнулось, и я выстрелил туда.
    Все очень просто. Но только так и можно было завоевать Чечню.
    Я начинал сознавать, что делаю. Мне было позволено все. Война не может быть ничем иным, кроме желания смерти и жажды крови, которая требует утоления.
    Не надо было просить, плакать, сопротивляться – все было бесполезно.
    Солдаты охотились на жителей. Достаточно было кому-нибудь показаться, как его убивали. Пули летели вдоль улиц, обстреливали дома, пронизывали окна.
    Я вбежал во двор, наткнулся на корыто с водой, сорвал с веревок какое-то тряпье, бросил в окно гранату. В доме ухнуло, полыхнула вспышка, разлетелись стекла во всех рамах. Внутри раздались крики и громкий детский плач.
    Разгром села продолжался не меньше часа. Я кидал гранаты в окна, затем, вбегая, бил длинной очередью справа налево.
    В чеченском аду мы теряли многих ребят и должны были отомстить за них.
    Солдаты сносили заборы, поджигали дома, убивали все, что могло быть живым. Если не стрелять по "чеченам", то нам в Чечне было просто нечего делать.
    Все казалось слишком серьезно. Бойцы видели перед собой врагов, хотя и без оружия. В бою никто не способен спокойно рассудить, что происходит.
    Несколько домов уже горело. Вокруг густыми клубами стлался вонючий, удушливый дым. Солдаты забрасывали в дома гранаты и продолжали быстро двигаться дальше. Вопли женщин и плач детей становился еще громче.
    Это был бой по правилам войны. Точнее, без всяких правил. Лишь ненависть, жажда крови и стремление покончить с врагом любым путем, любой ценой.
    У нас не было причин для убийства, только оправдания. Мы убивали, чтобы выжить и это самое лучшее оправдание.
    Что случилось, то случилось. Ужасно, конечно, что мы постреляли детей и женщин, но шел бой и солдаты вели себя соответственно боевой обстановке. Во время стрельбы они припадали на колено, приседали, как будто могли встретить ответный огонь. Ребята на самом деле думали, что воюют с "чехами". Нам казалось, что мы можем быть убиты. Возникала иллюзия того, что убивая стариков и детей, мы убивали боевиков.
    Я не должен был этого делать. И сам не понимал, почему делал. Хотя, может быть, догадывался. Убийство становилось избавлением от зуда, который был способен свести с ума. Я чувствовал необходимость разрядиться и уже не упускал возможность убить, когда она появлялась.
    Вдруг жизнь замерла, словно оборвалась. Так иногда останавливалось время.
    Я остановился. Убивать уже было некого.
    Выстрелить мне не пришлось потому, что стрелять было не в кого.
    Солдаты еще долго бегали по селу, добивая домашних животных.
    Я стянул брезентовый "лифчик" с рожками.
    Иногда секунды кажутся вечностью. У меня возникло именно такое ощущение. Я застыл на месте.
    Догорая, сигарета обожгла мне пальцы, и я прикурил от нее новую.
    Солдаты были обвешаны всяким награбленным хламом. Заляпанные кровью мы уходили из села, над которым стелился дым подожженных домов.
    Происшедшее казалось невозможным, однако на войне столько невозможного оказывалось возможным, что я даже не пытался во всем этом разобраться. Я должен был сделать то, что приказано. Любая война жестока и бессмысленна.
    Убивать легко. Намного труднее к этому привыкнуть: требуется какое-то время. В Чечне можно было привыкнуть ко всему. Меня не пугали никакие жертвы.
    Война делала каждого прибывшего настоящим воином. Солдат становился способен убить любого – кого прикажут и где прикажут и при этом ни о чем не спрашивал. Ни одного дурацкого вопроса. Только став таким, можно было надеяться выжить.
    Мне уже не удавалось испугаться того, что называется войной. Я убивал, чтобы самому остаться в живых. В кого стрелять разобраться было проще простого, ошибиться невозможно. Это расовая война.
    Столетняя старуха могла пристукнуть меня так же намертво, как полный сил боевик. И десятилетний мальчишка тоже. В Чечне мне было некуда спрятаться.
    Будущее "чеченов" не отличалось разнообразием. Каждый сам делал свой выбор. Все участвовали в войне.
    Я брал на себя грехи России. Я взял на себя ее зло и отчаяние. Расстреливая людей, я не хотел думать о том, что сошел с ума. У многих людей бывают еще более странные причуды. То, что мне не нравилась проклятая Чечня было моим личным делом. Причин у меня было более, чем достаточно. Мне просто повезло, что я сумел сохранить рассудок.
    Что было правдой в этой стране, можно ли было ее найти, а если и можно, какое это имело значение?
    Когда я убивал, то всегда смотрел жертвам в глаза. Я не уважал убийц, которые способны нажимать лишь кнопки сброса бомб с самолета, летящего на большой высоте. Обычно эти герои были не способны нажать на спусковой крючок, чтобы произвести выстрел с расстояния метра.
    Смерть любого "чечена" обязывала прямых наследников погибшего к мщению его убийце. Война уже не имела для меня прежнего смысла. Прошлое уже не могло вернуться. Да я и сам этого не ждал. Я уже был не в состоянии воспользоваться победой. Мне стало безразлично, кто победит в этой войне. Я исполнял свою войну, несмотря на то, что ощущал себя обреченным на поражение.
    Я ощущал себя на грани безумия и понимал это. Война оказывалась слишком противоестественна и жестока. Чтобы выжить, мне пришлось изменить собственные мозги.
    Мне нравилось убивать. Это было единственное, что удерживало от сумасшествия. Целью моей жизни стало – убивать.
    Иногда мне становилось страшно. Я боялся Чечни, смерти и самого себя. Мне казалось, что кто-нибудь из моих солдат рано или поздно разрядит в меня весь магазин. На этой войне каждый ощущал себя в чем-то виноватым. Я никогда не отрекался от своих ребят, что бы они не совершали. Я никогда не обвинял их. Ничего не поделаешь, приходилось быть таким, чтобы выжить.
    Я опять начинал думать о смерти. Последнее время только о ней и думал. Мне очень хотелось знать, что она думает обо мне. Вся моя жизнь прошла в попытках побега от смерти.
    Wednesday, August 10th, 2005
    8:14 am
    Добро пожаловать в ад 3
    3

    Я опять кричал во сне. И от этого внутреннего крика проснулся весь в холодном поту и со страхом огляделся по сторонам. Ничего нового. Но я знал, что это не так. Каждый день в Чечне все больше открывал мне глаза на самого себя. Возможность добраться до самой сути была заманчива, но в то же время пугала.
    Утром бойцы нашли Будакова. Обезглавленный труп лежал у тропы, на подходе к роте. Было трудно понять, почему он не успел сделать даже одного выстрела. Местность вокруг хорошо просматривалась.
    Передо мной лежал человек, которому открылась истина войны. Не та лживая, которую обычно ищут, а та, которая настигает всегда неожиданно.
    Разведрота получила задачу в 7.00 выйти в район села Сангам на «зачистку».
    Передвижение заключалось в быстром преодолении труднопроходимых участков по склонам сопок и бегом открытых участков местности. В конце концов словно перестаешь соображать, куда и зачем бежишь. К этому невозможно привыкнуть.
    Сначала я презирал жару Кавказа, но вскоре уже боялся ее. Я завидовал молодым офицерам, которые, казалось, почти не потели, и завидовал своим сверстникам, которые примирились с жарой и теперь спокойно выдерживали самые жаркие часы. Сначала я обманывал себя тем, что привычка дается не сразу, что требуется время, надо пожить в Чечне еще немного, чтобы смириться с жарой. Но чудо не произошло.
    Может быть, именно жара нагоняла на меня излишний страх. Она делала враждебным все вокруг. Враг скрывался где угодно, в самом воздухе.
    Меня тревожило, что разведывательные данные, на основе которых планировалась операция, могли уже устареть, да и вообще вызывали сомнения. Не было смысла лишний раз подставляться под пули в стране, которая ни с кем не воевала. Подставляться приходилось дуракам вроде меня.
    Чеченцев здесь было слишком много, и они все были объединены. Я не знал ни одного случая, чтобы «мирные» помогали федеральным войскам, когда их к этому не вынуждали.
    На боевых приходилось действовать отдельными группами, избегая ходить по дорогам и тропам, которые контролировались «чехами». «Бородатые» знали о каждой группе, находящейся на операции. Иногда казалось, что они знают все и обо мне. И охотятся за мной.
    Я не сомневался, что нам грозит очень серьезная опасность, и во мне заговорило чувство самосохранения. Иногда хотелось, чтобы внутри меня не осталось ни одного иного чувства. Может быть, тогда и удалось бы выжить в Чечне.
    Пересекли лесистый склон. Лес начал редеть и мы вышли на травяной участок. Не показываясь из-за деревьев вели наблюдение. Луга по краю леса спускались к самой низине, к интересующему нас селу.
    В бинокль я внимательно осмотрел каждый дом и не заметил ничего подозрительного. Все было, как обычно. Все чеченские села похожи одно на другое. Иногда мне казалось, что мы пытаемся зачистить одно-единственное село, у которого, по непонятной причине, меняются названия.
    В этот момент я почувствовал страх.
    - Колян !
    Антонов удивленно обернулся.
    - Что-нибудь не так?
    - Просто будь повнимательней. Эти твари могут прятаться где угодно.
    Пока мы подходили к селу, я успел повторить эти же слова себе не один раз.
    В селе не было видно никаких признаков жизни, но бойцы двигались с напряжением людей, идущих по краю пропасти. Я снял с плеча автомат. Все сделали то же самое.
    Мы были еще далеко от ближайшего дома, когда на меня брызнула кровь идущего впереди Пухаева. Вошедшая в голову пуля вырвала из его затылка кусок мяса. И крови было слишком много для одного человека. Мне бы никогда не удалось смыть ее с себя.
    - «Чехи»! – закричал кто-то из солдат. – Я их вижу!
    Ему следовало крикнуть это раньше. Может быть, это следовало кричать, не переставая, только въехав на территорию Чечни.
    Я услышал только первый выстрел и словно оглох от грохота взрывов, которые слились в голове в один гул.
    Когда ударил первый выстрел, я мгновенно бросился в сторону и, привычным движением перехватив автомат, открыл ответный огонь.
    Передо мной метались срочники, мешая целиться. Очереди боевиков уже успели опрокинуть на землю несколько молодых солдат, которые всегда были легкой мишенью.
    Было жарко и слишком светло. Но дома казались черными и солдаты казались черными. Разведчики бестолково бегали, подпрыгивали и закрывались руками, падали и сучили ногами. Вокруг них по камням стучали пули.
    «Чехи» были по нам короткими очередями. Попасть в неопытных срочников было не сложно. Учиться воевать им приходилось на собственном опыте. Слишком часто этот опыт оказывался единственным и последним.
    Из дома на возвышенности пулеметчик боевиков вел прицельный огонь. Он действовал расчетливо и хитро. Первых бойцов, вошедших в село, пропустил, а как только подошел я с основной группой, ударил.
    Пули пронзительно взвизгивали вокруг меня, поднимая фонтанчики пыли.
    Несколько солдат попытались сделать перебежку в направлении села, но опять залегли и открыли стрельбу по домам. Но палили наугад, так как не видели боевиков.
    Нас с нескольких сторон накрыли разрывы мин. Все рассредоточились, стараясь найти хоть какое-то укрытие, но его не было.
    Рота начала отходить, но боевики стремясь зайти с флангов, начали отрезать пути отхода.
    Мины сыпались сзади нас, лишь слева еще оставался свободный участок и было совсем близко до густых кустов. Балашов вскочил на ноги и побежал к «зеленке». Он почти добежал до деревьев, но вдруг наступил на клуб желтого дыма, взлетел вверх двумя кусками и ударился о стену листвы. Он висел там на тонких ветках, кровь хлестала из безного туловища, тело сотрясалось от толчков выливающейся крови, а восемнадцатилетнее лицо еще было живым.
    Меня испугала мысль, что «чехи» предугадали все наши действия. Может быть, у них было время подготовиться для встречи именно нашей группы. На войне не следует исключать самый худший вариант развития событий. Для меня он был основным.
    «Чехи» продумали все пути нашего отхода и блокировали их. Я должен был соображать быстро и правильно. Каждая секунда промедления оборачивалась неизбежными потерями. Ошибочное решение не оставляло мне шанса остаться в живых.
    Открытое поле очень легко блокировать, через него не прорваться. Выход был только в проходе через село. Я должен был выбрать этот вариант. Приняв решение, следовало действовать.
    Огонь боевиков усилился. На какое-то время, я не только потерял возможность управлять ротой, но и вообще не мог наблюдать за происходящим. Рота оказалась в тяжелом положении. Мы попали в огневой мешок. К пулеметному обстрелу добавилась методичная стрельба чеченских снайперов.
    Фланговые группы разведроты скрытно передвигались от дома к дому вглубь села. Но пока их действия не могли облегчить наше положение.
    Перестрелка продолжалась. Центральная группа, в которой шел я, попала в наиболее опасное положение. Мы находились под перекрестным огнем пулеметов.
    Мы были уже на подходе к ближайшему зданию, когда сзади раздались крики и грохот взрывов. Я обернулся и увидел бойцов, разбегающихся в поисках укрытий. Почти в упор по ним било с крыши несколько боевиков. «Чехи» обстреливали солдат из гранатометов. Никто не оказывал сопротивления. Я видел, как тела разрывались на части и взрывы разбрасывали окровавленные куски.
    Боевики раскололи наши ряды прежде, чем мы поняли, что произошло. Затем они атаковали нас с обоих флангов. Очень сложно было что-то противопоставить профессионализму «чехов». Непонятно, как мне удалось уцелеть среди солдат, которые могли ощущать себя профессионалами только в мечтах.
    Разведчики смотрели на меня, словно ожидая, что я скажу им, когда они умрут. Солдаты хотели выжить и делали то, что я им говорил. Только страх способен заставить действовать без сомнений.
    Мы ползком добрались до первого дома. Исаенков вскочил на крыльцо, выстрелил в висевший на двери замок, сбил его прикладом, распахнул дверь.
    В доме стоял полумрак. Белов с РПК полез на крышу. Я встал у окна и приготовился к стрельбе. Белов длинными очередями обстреливал невидимых для меня «чехов». Ответные пули начали залетать в окно и впиваться в противоположную стену. Я укрывался за стеной и изредка отвечал короткими очередями по окнам ближайших домов.
    Вдруг на крыше ухнул разрыв гранаты. Дом зашатался. С потолка посыпалась штукатурка. Пулемет на крыше замолк.
    У стоящего надо мной Провалова, опирающегося о стену, пуля снайпера вырвала из шеи кусок мяса и на меня полилась кровь. Он умер почти мгновенно. От своей пули не убежишь.
    Следовало рассредоточиться и, может быть, продержаться до подхода помощи. Но не следовало считать себя спасенным раньше, чем это произойдет. Решения всегда принимаются слишком медленно, когда не касаются самого себя.
    Боевики короткими перебежками приближались к нам и группировались за большим домом, затевая какой-то маневр. Вскоре оттуда выбежали несколько «чехов» и двинулись в сторону нашего левого фланга.
    Я выбрался из дома и, пригибаясь, побежал вдоль забора. Неожиданно громкий взрыв бросил меня на землю. Совсем рядом в небо взметнулся столб черного дыма, сквозь который пробивался огонь.
    Я осторожно сделал несколько шагов, выглянул из-за угла и посмотрел в сторону горящего дома. Никого не было видно. Рухнула крыша. При ее падении взметнулся огромный столб искр.
    Впереди меня раздался взрыв. Оглянувшись, я увидел чеченского гранатометчика, пытавшегося попасть в солдата, который со своей позиции простреливал всю улицу.
    Я бросился в густое облако пыли, поднятое взрывом. Пыль скрывала меня от боевиков, словно дымовая завеса, но и я ничего не видел, не знал, что меня ждет, когда из него выскочу. Мог выбежать прямо на ствол «чеха». Выскочив из дыма, свернул в сторону и побежал во двор, чувствуя, как мало у меня шансов уцелеть.
    Я ощутил, как сильнее заколотилось сердце и во рту стало сухо.
    Перезарядив автомат, я побежал через дом, распахивая двери ударом ноги и, не переставая, стрелял вокруг себя. Следовало остановиться и немножко осмыслить создавшуюся ситуацию. Бездумные метания из стороны в сторону никогда не приводили ни к чему хорошему.
    Я пошел медленнее, стараясь уйти как можно дальше вглубь села. Колени подгибались, а глаза застилали прыгающие цветные пятна. Все виделось в каком-то тумане.
    Несколько бойцов отбивались от «чехов» в саду, среди «зеленки». Я чуть не выбежал под огонь чеченского пулеметчика, но успел залечь раньше, чем боевик среагировал на мое появление.
    Я ощутил, как ко мне приблизился свист пуль: «чечен» стрелял более прицельно.
    Разведчики прорывались справа, за стеной совершенно непроницаемых кустов. Мне не следовало рисковать и оставаться на прежнем месте. Я отполз на несколько метров в сторону и осторожно раздвинул руками ветки.
    Чеченский пулеметчик стрелял из-за большого камня. Ствол пулемета и сошки были видны чуть правее камня, а бородатое лицо показывалось то справа, то слева. Он словно пытался понять: попал в меня или нет. Похоже, что он не был в этом уверен и послал длинную очередь в то место, где только что лежал я.
    Я ждал, когда «чех» покажется в очередной раз. Но этого не произошло. Пулемет смолк и боевик сменил позицию.
    В десятке метров от меня пробежало несколько бойцов. Они уходили от преследовавших их «чеченов». Я мгновенно оценил ситуацию и плотнее прижался к земле, выставив вперед ствол автомата.
    Один из боевиков дал очередь по ногам бойцов, а другой бросил две гранаты. Сила двойного взрыва разбросала солдат в разные стороны. Ни один не смог подняться и «чехи» кинулись на добивание, держа в руках длинные ножи. Я выстрелил по «бородатым», но они словно не обращали внимания на свистящие вокруг них пули и продолжали резать тела. Уже не опасаясь попасть в своих, я длинной очередью расстрелял остаток магазина и бросился назад сквозь кусты.
    Подбежав к дому, бросил в окно гранату и после взрыва залез внутрь. Пробежать сквозь дом не удалось. Сразу несколько очередей ударило по стене, за которой я прятался. Можно было отвечать только короткими, неприцельными очередями.
    «Чехи» прятались в кустах рядом с домом.
    Через проем окна доносился звон разбиваемого стекла, и снова раздался свист пуль. Я отвечал короткими очередями.
    Приготовил сразу две гранаты и, бросив их почти одновременно, выскочил наружу.
    Я бежал изо всех сил. Обогнул угол ближайшего дома, через окно пролез внутрь и пробрался на крышу. Пули попали слева от меня в деревянный ставень и разнесли его в щепки.
    Рядом с одним из соседних домов шел ожесточенный бой.
    Следовало пробиваться к своим. Мне просто повезло, что от одного дома к другому протянулся каменный забор.
    Лейтенант Рожков собрал вокруг себя нескольких бойцов и закрепился в кирпичном здании.
    Вставив новый магазин, я выглянул из-за стены и увидел нескольких солдат. Они делали резкие рывки то в одну, то в другую сторону. Опять застрочил пулемет боевиков. Один из бегущих выронил автомат, ухватился обеими руками за живот и, закричав от боли, закружился на одном месте. Я выстрелил в направлении пулеметчика весь магазин, но тот словно был абсолютно неуязвим.
    Я увидел боевиков, быстро бегущих через «зеленку». Я был так близко, что видел их бородатые лица. В нескольких шагах от меня раздался выстрел, один из бегущих дернулся и упал. Высунувшийся из укрытия Бобров ухмыльнулся мне, держа в руках снайперскую винтовку. Я указал ему на пулеметчика и начал пробираться к другой стороне дома.
    Нужно было двигаться очень осторожно, стараясь не натыкаться на доски. В доме стоял особенный запах – запах крови, его ни с каким другим не спутаешь. Пули и осколки гранат беспрерывно били по стенам.
    Я наткнулся на Верхова, который был ранен в живот. Я видел его ставшее вдруг сразу белым лицо и стиснутые зубы. Из-под формы вывалилось что-то красное. Он судорожно сжимал это пальцами. На лбу у него выступили крупные капли пота. Одна нога загнулась, и он не мог ее выпрямить. Запрокинув голову, он часто дышал, не отрывая рук от живота. Верхняя губа, белая, как кожа, мелко дрожала. Он весь напрягся, хотел приподняться и вдруг сразу обмяк. Губы перестали дрожать.
    Боевики уже не хотели рисковать. Они разделились и теперь подкрадывались сразу с трех сторон. Удержать эту позицию стало невозможно. Следовало уходить. Но раньше, чем я успел отдать приказ об отходе, что-то грохнуло над головой. Казалось, что на меня обрушился потолок.
    Оглушенный взрывом, я приходил в сознание, выплюнул набившуюся в рот пыль и поднялся на колени. Обрушилась противоположная сторона дома и тут же в той стороне раздалось еще несколько взрывов. Выглянув в образовавшийся проем, я увидел Рокотова, у которого одно плечо с раздробленной ключицей опустилось ниже другого и беспомощно повисла рука. У него один глаз был поврежден, а другой вытек. Я вколол ему обезболивающее.
    Упавшая балка совершенно расплющила голову Рожкова. На плоском лице не выступала ни одна черта, нос исчез, зубы тянулись двумя плоскими рядами.
    Справа короткими очередями, экономя патроны стрелял Карелин. Потом сразу один за другим за стеной раздалось несколько взрывов. Справа остались только боевики.
    «Чехов» оказывалось слишком много. Может быть, «чехами» были все жители этого села.
    Я слишком хорошо знал, что произойдет дальше. Все пути отхода оказались перекрыты и возможности уйти уже не было.
    Я подполз к разбитому окну и выглянул наружу. Совсем близко раздались выстрелы, и я только успел присесть, как автоматная очередь проделала в стене ряд больших дыр. Пули свистели по коридору, во все стороны летели куски штукатурки. Вжавшись в пол, я отполз в противоположном направлении, уходя с линии огня. Я дважды свернул за угол и оказался достаточно далеко от стрельбы, чтобы рискнуть встать и дать несколько очередей наружу.
    «Чехи» начали бросать гранаты. Большинство разорвалось перед домом, но две попали в окна. Одна из гранат взорвалась на лету и стоящему рядом с проемом Селихову порезало лицо и руки. Вторая граната добила его. Он упал навзничь, не выпуская из рук автомата. Уже мертвый, солдат продолжал стрелять. Его палец прижал спусковой крючок, и пули полетели в потолок.
    Неожиданно огонь боевиков стал реже. В бою нет ничего опаснее неожиданности.
    - «Чехи»-суки опять что-то придумали, - сказал Логинов.
    Шум за стеной стихал. Я был уверен, что там кто-то шептался. Я нащупал гранату и положил ее рядом с автоматом. Затем я услышал звук, который как бы пронзил все мое тело. В кустах кто-то громко крикнул:
    - Эй, русский, русский!
    Все замерли. Дышать стало тяжело.
    - Русский, русский! – продолжал тот же голос. – Мы идем убивать тебя.
    Мне показалось, как будто на мою спину неожиданно опустилась чья-то рука. Потом она поползла к голове и дошла по волосам до лба. Я почувствовал себя так, как человек ощущает во сне, когда хочется закричать, но не способен произнести что-нибудь даже шепотом. На голову что-то невыносимо давило.
    - Все, - сказал я. – Мы по уши в дерьме. По самые уши. Если мы останемся здесь, то нам жить час, максимум – два. Если попытаемся выбраться, кому-то может повезти. Но на это не стоит особенно рассчитывать.
    - Так что нам делать-то? – спросил Иванченко.
    Решили обмануть боевиков. Сделали вид, что покинули дом. Логинов и Анохин одним броском преодолели несколько метров и скрылись за углом. Я ждал, когда появятся преследующие их «чехи».
    Я не успел среагировать на первого, промелькнувшего мимо. Моя очередь пришлась на второго, который как-то неестественно взмахнул руками и рухнул на землю, отбросив автомат в сторону.
    Вместе с Орловым я выбежал в сад за домом и увидел Логинова, который припав к стволу дерева, стрелял через кусты.
    Пятеро солдат успели выбежать из дома, вытащив всех раненых, когда кровля обрушилась на замыкающего Андреева и скрыла его прежде, чем он успел издать хоть один звук.
    Нашу попытку можно было назвать удачной.
    Мы пробежали мимо дома с огромным замком на дверях. С его чердака нам в спину ударил автомат. Свалил Анохина, перебив ему обе ноги.
    Пулемет боевиков стрелял по нам из сада справа. Я бросился влево, под прикрытие беспорядочно наваленных досок.
    Анохина добили несколькими короткими очередями.
    Бежать было бессмысленно и даже опасно. Невозможно предсказать перед кем окажешься через пятьдесят метров. Но у меня не оказалось другого выхода. Я долго полз через кусты.
    Рота оказалась разорванной на две неравные части и исход боя был уже определен.
    Поднявшись, я огляделся по сторонам. Любое направление грозило опасностью.
    Я пригнулся, перехватил поудобнее автомат, отскочил от стены дома и побежал по узкой тропе. Трассы пуль неслись над головой. Я пробежал через пролом в стене, перепрыгнул через канаву и бросился к видневшейся впереди траншее. Длинная очередь ударила почти у самых ног. Я упал и сквозь пыль разрывов увидел мелькающих в траншее «чехов». Один из бородатых дал очередь наугад в мою сторону. В лицо брызнуло песком, мелкими камнями. Я откатился назад и на четвереньках пополз сквозь кусты.
    Страх словно схватил меня за горло. Кровь прилила в голову, руки начали трястись, озноб охватил тело.
    Я долго и тяжело петлял среди домов.
    Ноги стали будто чужие, а внутри все горело.
    Обессилев, присел около стены и попытался осмыслить, что происходит, но ничего не получилось.
    Короткими перебежками двинулся дальше и увидел Иванченко, который отстреливался из-за огромной бочки короткими очередями. Вдруг я услышал оглушительный взрыв и увидел, как выстрел из гранатомета насквозь пробил металлическую емкость и оторвал Иванченко руку. Боец закрутился на одном месте, потом вскочил и побежал прямо под пули боевиков, что-то крича.
    Я ударил по "чеченам" длинной очередью и кинулся назад.
    Один из "чехов" бросился вслед за мной, стреляя на бегу, но я это предвидел. У меня было время подумать и понять, что произойдет в результате моих действий. Я подкараулил боевика, выбежавшего из-за угла и завалил его одной короткой очередью.
    Пробежав вдоль дома, я выскочил из-за стены и, рванувшись через двор, спрятался за толстым, поваленным деревом. На этот раз очереди не последовало. "Чеченов" не было видно. Осторожно, чтобы не выдать себя, я приготовился к новому броску, но услышал негромкий треск за спиной. Я развернулся, прижался к стволу и понял всю беззащитность своей позиции.
    Sunday, August 7th, 2005
    1:35 pm
    Добро пожаловать в ад 2
    2

    Уже два дня подряд с 20.00 до 22.00 «чехи» обстреливали аэродром.
    Утром в 6.00 моя разведрота совместно с 5-й МСР налегке пошло на прочесывание высот, с которых велся обстрел.
    Началась операция с марша. По сторонам от дороги, по которой двигалась рота, не исключались засады. Поэтому солдаты вынуждены были беспрерывно вести круговое наблюдение. Я поставил перед каждым разведчиком конкретную задачу, установил режим передвижения и сектор ведения огня.
    Поднялись напротив аэродрома. Первая группа взошла на самый хребет, а моя рота цепью растянулась по склону.
    Солдаты шли медленно, постоянно останавливаясь и внимательно оглядывая заросли. Они не перекликались между собой, стараясь идти так, чтобы видеть соседа справа и слева.
    Через два ущелья обнаружили домик, около которого были свежевырытые окопы и стрелянные гильзы. Копоть на них свидетельствовала о недавнем их использовании.
    Я получил приказ продолжить прочесывание.
    Мы шли, пересекая тропы, поляны, высохшие кусты и спиленные деревья. Пролезая через кусты дикой малины, я исцарапал всю правую руку.
    Пробираясь по склону, солдаты внимательно осматривали все на своем пути. «Чечены» контролировали эту территорию. Устраивали засады, различные ловушки. Идущие впереди ощупывали чуть ли не каждую палочку, каждую подозрительную веточку и под одной из них обнаружили тщательно замаскированную мину, а несколько шагами дальше еще две. Боевики минировали все тропы, оставленные села, огневые точки.
    Дошли до последнего ущелья перед селом Кемер. Спустились к реке Кимрасти. Долина сужалась. Горный массив слева от нас становился все более крутым. Мы не могли идти ближе к подножию горы, но постоянно ориентировались по ее вершине. «Чехи», которые могли охранять проход, должны были расположиться слева от нас.
    Лес закончился, и тропа стала зигзагами подниматься по крутому травянистому склону. Вверху, метрах в ста, я увидел шалаш, сплетенный из веток, а вокруг него силуэты идущих впереди солдат. Они дали знак, что можно продолжать движение.
    В нескольких метрах от шалаша находилось сложенное из камней укрытие для пулемета. Вокруг было разбросано несколько пристрелочных гильз. Я осмотрелся по сторонам. Каждую секунду в Чечне ожидаешь пулю.
    Мы продолжали идти под жарким солнцем. Я посмотрел на часы. Наше движение продолжалось больше пяти часов. Жара была слишком сильна, и я думал только о ней и шел машинально, переставляя ноги, не сознавая, что иду. Время текло медленно и давило меня.
    Когда-то у меня было тренированное тело, но теперь я отяжелел и даже в свежевыглаженной форме имел помятый вид. Я был слишком стар и слишком толст для этой войны, в которой совсем не хотел. Я спокойно, можно сказать равнодушно, дослуживал свой срок. Занимал должности, на которые армия не считала нужным тратить свои лучшие молодые кадры. Перед Чечней я преподавал на курсах ГУНиО. Конечно, я предпочел бы что-нибудь другое, но я не распоряжался собой. На оставшиеся два года службы право думать за меня сохраняли мои начальники. Меня это устраивало. Я уже давно потерял надежду на успех, выдвижение и прочие чудеса. Так я и служил, пока не заговорили о Чечне. Кто-то докопался, что в начале афганской войны я был разведчиком. Но никто не подумал о том, что за истекшие годы я прибавил в весе и в годах и убавил в смелости. Меня действительно привлекали в подразделения разведчиков, и я несколько раз уходил в тылы «духов». Но произошло это только потому, что командир батальона не любил меня и, когда ему предложили найти добровольцев, назвал меня , без которого мог прекрасно обойтись. В разведке я выполнял лишь очень узкие задания, а в живых остался единственно потому, что мне повезло больше, чем остальным. Тогда я был моложе, менее грузен и более энергичен. Я пробовал возразить против отправки в Чечню, но был приказ, а мне надоела жена, надоела вся моя жизнь, и в конце концов я согласился.
    Тропа стала более узкой и я послал по одному дозорному вправо и влево. Я сосредоточил все свое внимание на спуске. Камни под подошвами переворачивались и выскакивали из-под ног. Приходилось пробираться через заросли колючего кустарника.
    Я позволил остановиться и передохнуть. После этого двигались несколько быстрее. Но мне что-то не нравилось. Я взглянул на часы. Час дня. Большая часть пути была пройдена. Еще три-четыре часа и мы будем у цели. Не следовало торопить время, тем более, что это совершенно бесполезно. Торопливый всегда проигрывает. Сколько торопливых увезли в цинке в Россию. Торопиться было нельзя. Но и медлить опасно. Не торопиться и не медлить.
    «Чечены» всегда оказывались там, где мы их не ждали. «Чечены» всегда были хитрее нас. Мы спали, а они строили планы, чистили оружие. Здесь все зло было «чеченами».
    Мы перешли через гребень холма и начали спускаться по склону. Было жарко и тихо. Деревьев становилось больше и, радуясь тени, я пошел чуть быстрее, почти перестав бороться со своим стареющим телом.
    На поляне обнаружили несколько трупов лежащих солдат. Идущий впереди Акимов попытался перевернуть один из них на спину. Раздался сильный взрыв. «Чехи» заминировали трупы. Акимову повезло. Он избавился от войны только благодаря рваной голове и множественным осколочным ранам ног.
    По виду трупы солдат лежали здесь уже несколько недель. Валялись черные головы, усеянные личинками и остатками насекомых. В черных ртах белели зубы. Всюду были разбросаны потемневшие обрубки рук и ног. Из куч тряпья, слепленного грязью, торчали берцовые кости, вылезали позвонки.
    Двое срочников подорвались на минах. Миной-ловушкой сержанта Медведева разорвало на несколько больших окровавленных кусков.
    Проскунову продырявило шею. «Убило меня» - успел сказать он и не ошибся.
    Двое или трое срочников плакали. Другие хотели бы, но словно забыли, как это делается.
    - Чечню прикончить, - сказал Ковалев. Он направил дуло автомата в землю и дал длинную очередь. Вставил новый магазин и расстрелял его тоже – в траву, в деревья, в воздух.
    Через час пришли два «борта». Найденные трупы и подорвавшихся погрузили в «вертушки». Машины улетели, увозя убитых и раненых.
    Боевой дух был – хуже некуда. Нас били, а отстреливаться было не в кого. Люди выбывали из строя без толку, зазря. При прочесывании обнаруживали только женщин, детей и стариков.
    Я рассматривал лес на склоне, надеясь заметить темное пятно, быстрое движение. Сплошь деревья. «Чехи» ловко избегали открытых мест.
    «Чечены» придерживались тактики снайперских засад. Огневые точки боевиков среди зарослей или развалин были практически неуязвимы для огня. Солдаты боялись снайперов больше, чем неожиданных атак.
    Скорее всего «чехи» сидели где-нибудь в укрытии, на тщательно подготовленных позициях и ждали, пока мы не пойдем к ним сами. Возможно, как раз в этот момент выбирали, стрелять ли мне в голову или шею, и спорили, что будет лучше.
    Я думал о смерти. Нельзя откладывать этот вопрос до последнего дня, на крайний случай. Мысль о смерти не должна застать врасплох, когда измучен или слаб.
    Моя смерть могла оказаться снарядом мины. В самую последнюю долю секунды раздался взрыв и, подтвердив все мои страхи, разнесет тело в клочья, оторвет руки и ноги, оставив кровавое месиво.
    В Чечне нет безопасного тыла. Кругом враги. Меня могла убить любая женщина или старик. Не всегда удавалось удержать себя от желания выстрелить в любого бородатого.
    Первые дни в Моздоке не оставляли желать ничего лучшего.
    В начале своего приезда в Чечню я еще не насытился войной, а потому не признавал расслабленности. Каждое задание было для меня исполнением долга, каждый мертвый боевик и каждая успешная операция – победа во имя родины и кремля.
    Но такой паршивой войны нарочно не придумаешь. Лучше идти, как идешь и не слишком усердствовать. На войне, если хочешь, чтобы тебя не застали врасплох, нужно вжиться в нее.
    Я спрашивал себя, зачем я в Чечне, для чего принимаю участие в боевых операциях. Перспектив на повышение у меня нет, так что все равно: пошел бы я на операцию или нет. Для моей карьеры это не имело значения, так же как не имело значения для исхода войны. У меня не было никаких иллюзий. Я лишен ложной гордости и все-таки шел туда, куда не хотел идти, и участвовал в боях, в которых не хотел участвовать. И ругал себя за глупость из-за которой очутился в Чечне. Я оказался натуральным мясом, предназначенным для собак.
    Операция подходила к концу. Мы развернулись по солнцу и шли по направлению к базе. Опасные зоны, где можно было наткнуться на мины-ловушки, остались позади. Но меня не покидало чувство напряжения и тревоги. Жизнь в Чечне очень быстро учит не доверять безмолвию тишины и мирным селам. «Чехи» могли проявить себя автоматными и пулеметными очередями в любом, самом неожиданном месте. Я шел в середине колонны. Это было самое безопасное место. Пока первые ряды примут на себя удар боевиков, можно успеть занять выгодную позицию. На самых опасных участках шли молодые, только что прибывшие срочники.
    Я не любил прочесывания. Неожиданная встреча с боевиками, когда отсутствует превосходство в технике, когда за спиной нет средств усиления, всегда очень опасна.
    На дороге обнаружили три противотанковые мины, стоящие одна возле другой. Мины подорвали.
    Wednesday, August 3rd, 2005
    8:31 am
    Добро пожаловать в ад
    Я почувствовал, что жизнь медленно уходит из меня. Мне становилось трудно дышать, очертания предметов теряли свою определенность, солнце начало казаться серым. Но я не испытывал ни страха, ни сожаления. Ничего не боялся и ни о чем не жалел. В этом медленном возвращении в небытие был соблазн неудержимого приближения к вечности. Я увидел подлетающий ко мне снаряд, его искристую траекторию. Слышал глубокое плюханье. Снаряд разорвался в глубине сна и разбудил меня.
    Моя разведрота совместно с 1 МСБ выдвинулась для проведения операции в районе села Баслар.
    Мы шли лесом. Пробирались гуськом на расстоянии двух-трех метров друг от друга. Впереди – сержант Милешкин. Он хорошо ориентировался на местности. За ним шли саперы. Неожиданно Милешкин присел, подняв руку. Группа остановилась. Впереди оказался овраг, в котором могло быть охранение боевиков. Саперы отделились от нас и перебежками достигли устья оврага. Было жарко и душно. Хотелось пить, а до цели еще идти и идти. Вскоре саперы возвратились – путь свободен. Из оврага выбрались на окраину поля.
    Короткий отдых. Все бойцы мгновенно сели. Несколько человек отошли в сторону по нужде. Через десять минут все поднялись и двинулись дальше.
    В этот момент меня позвали к радиостанции.
    - Как дела, старина? – спросил дежурный по оперативному штабу.
    - Здесь тихо, - ответил я. – Если не считать шума, который поднимаем мы.
    - Задержанные есть?
    - Только Слепцов и я.
    - Неплохо, - сказал дежурный. – Я свяжусь с вами позже. Будьте осторожны. Следует опасаться худшего тогда, когда особенно тихо.
    Шли молча. Впереди – дозор, по бокам – тоже. Слышно было только тяжелое дыхание, изредка брякало оружие.
    Поднялись на ровную площадку и наткнулись на три полуразрушенные землянки. Возле них лежали недавно распиленные, еще не успевшие потускнеть доски. Но свежих следов поблизости не нашли. Заминировали подходы.
    Мы спускались с холма, когда услышали приглушенные автоматные очереди. Стреляли в районе действий 1 МСБ. Там завязался настоящий бой и по звуку можно было определить, что он смещался в нашу сторону. Расстояние было не больше трех километров и мы побежали на звуки выстрелов.
    1 МСБ шел нам навстречу и напоролся на «чехов» за Басларом. Им здорово досталось. Я связался с соседом через несколько минут после начала стрельбы.
    - Восемнадцатый, у тебя все нормально? – запросил я первый батальон.
    - У нас уже пятеро «холодных», - медленно отозвался первый.
    Моя рота продвигалась вперед, развернувшись в боевую цепь. Солдаты держали автоматы наизготовку и вслушивались в стрельбу, которая эхом раздавалась со всех сторон. Разведрота должна была перекрыть боевикам пути отхода, и я занялся перегруппировкой. Поступил приказ не ввязываться в бой самому и ждать. Мне не хотелось распылять силы роты. Интервал между людьми был всего тридцать метров. Для разведчиков это все равно, что плечом к плечу. Я исходил из обстановки. Прорыв боевиков мог произойти в любом месте.
    Я двигался вперед короткими перебежками, изредка замечая солдат между деревьями. Все шли осторожно, постоянно останавливаясь и вглядываясь, осматривали каждый подозрительный куст.
    Где-то гремел бой, но я не прислушивался. В глубине души я надеялся, что автомат идущего впереди разведчика будет молчать, что боевики далеко и уйдут еще дальше. Лучше всего, если в самый ад.
    Мы развернулись фронтом на запад и ждали появления «чехов», которые должны были попытаться отойти на восток, чтобы вырваться из окружения.
    Солдаты расположились неровной цепью в пятнадцати – двадцати шагах друг от друга, тщательно замаскировавшись.
    Я не был выдающимся командиром. Делал свое дело и не более того. Под огнем голову не высовывал, неприятностей старался избегать и верил в удачу, которая не даст погибнуть. Я не любил принимать решения за других.
    Разведчики лежали неподвижно, прислушиваясь и поглядывая друг на друга. Впереди длинной очередью застрочил пулемет и на весь лес затрещало эхо.
    - Там уже играют в ящик, - сказал кто-то.
    Я услышал, как шальная пуля отлетела рикошетом в нашу сторону.
    - Там кто-то уже обмочил штаны.
    Рота еще несколько раз меняла позиции, пытаясь перехватить отходящие группы боевиков. Я старался растянуть боевую линию, чтобы не допустить охвата с флангов, но не был уверен, что «чехи» не нападут с тыла.
    Я заметил какое-то движение между деревьями и застыл на месте, чтобы не выдать своего присутствия. Руки от волнения стали влажными.
    Появились первые боевики. Они шли прямо на наши позиции, ни о чем не подозревая. Цепочка людей двигалась в нескольких сотнях метров от нас. Их было немного – человек двадцать.
    - И чего их сюда несет? – спросил я. – Дороги им мало, что ли?
    «Чечены» о чем-то совещались. Видно было плохо. Один за другим они спустились в овраг. Некоторое время никого не было видно, потом фигуры появились опять. Уже ближе. Вылезли из оврага и шли прямо на нас.
    Я следил за перемещением «чехов» и, потеряв терпение, решил атаковать их. Одна из групп прикрытия открыла огонь. Первая очередь словно вспугнула пальцы, застывшие на спусковых крючках, с минуту стоял оглушительный треск автоматов, пока стрельба не обрела определенный ритм.
    Боевики приближались, их огонь усиливался. Пули все чаще били в ствол дерева, за которым лежал я, срезали листья с ветвей. Нужно было менять позицию. Короткими перебежками я двинулся в сторону, стараясь выйти на фланг линии огня.
    Мы попали под сильный гранатометный обстрел. Взрывы ложились так плотно, что не могли не испугать. Одна из гранат попала точно в яму, в которой сидел Силин. Я повернулся в его сторону и увидел, как на землю, обратно, падает то, что прежде было человеком, а сейчас сыпалось кусками мяса, костей и кровью.
    Я видел, как несколько «чеченов» упали. Тогда «чехи» начали обходить нас слева, поспешно припадая и пригибаясь к земле.
    Еще одна группа боевиков приближалась короткими перебежками. «Чехи» бежали, падали, снова бежали. Они стреляли не только впереди себя, но и отстреливались от солдат, наседавших сзади. Я уже ощущал себя в самом центре боя и позволил желанию выжить решить все за меня. Я крутился, приседал, прыгал и стрелял в ощущении сумасшествия, не чувствуя ударов веток по лицу, стараясь не думать, а лишь реагировать на происходящее вокруг.
    Впереди в кустах что-то мелькнуло, и в ту же секунду ударила очередь. Пули веером неслись сквозь листву, сбивая их и срезая ветки. Солдаты пытались остановить надвигающихся боевиков, почти в упор стреляя из «подствольников». Разрывы гранат слились в один сплошной гул. Но, казалось, что треск автоматных очередей еще больше усиливался.
    Я выстрелил в сторону набегающих боевиков и бросился на землю. Конечно, я не попал, прозвучали ответные очереди. Пошатываясь, я побежал вправо, вдоль края зарослей, намереваясь зайти в тыл боевиков. Споткнулся, упал и двинулся дальше на четвереньках. Я прополз несколько метров до более укрытого места, достал гранату и, выдернув чеку, бросил ее. Граната взорвалась, далеко не долетев до цели. Я двинулся вперед, непрерывно стреляя в мелькающих между деревьями «чехов».
    Пули свистели совсем рядом со мной. Впереди кто-то закричал. Очень сильный крик перешел в резкий визг, который, казалось, смог заглушить стрельбу и больно резал слух. Я ощутил мурашки на спине и подумал о том, что способен кричать так же.
    Почти в то же мгновенье взрыв гранаты бросил Милешкина на землю. Он лежал, распластавшись на спине, а из рваных, пропитанных кровью брюк и ботинок торчали раздробленные белые кости. Солдат попытался подняться и обеими руками сжал окровавленные голени. Он не кричал, только неожиданно быстро качал головой из стороны в сторону. Я увидел, что его глаза уже закрыты.
    Ясно мыслить в хаосе боя, среди криков и грохота стрельбы невозможно. Я чувствовал себя совершенно парализованным и беззащитным. Но вид приближающихся боевиков вернул мне способность двигаться. Я поднял автомат и прицелился в рослого бородача в обмундировании почти черного цвета. Я попал в него и «чечен», будто споткнувшись, внезапно упал и исчез из виду в кустах.
    Солдаты передвигались рывками и перебежками. Обстановка становилась все опаснее. Приходилось бояться, что можем попасть друг в друга. Уже было поздно останавливаться и раздумывать. Неспособный думать мозг выхватывал и запечатлевал лишь отдельные эпизоды боя, которые мелькали передо мной с постоянно увеличивающейся скоростью.
    Пахомов бежал между деревьев, вдруг резко остановился, обернулся и посмотрел на меня. Я бежал за ним и тоже остановился. Пахомов смотрел на меня и протягивал руки.
    - Мама, - сказал он. – Я убит.
    Он опускался, вытянув вперед ноги, и тяжело упал на ягодицы, скрестил руки на груди, откинулся назад и ударился затылком о землю. Он еще раз произнес «мама» и умер. Лежа рядом с ним, я расстрелял до конца магазин, достал у него из подсумка новый и перезарядил автомат. Нацепил на пояс еще одну «неприкосновенную». Ему она больше не понадобится. Его смерть перестала зависеть от него.
    Я продвинулся немного вперед, чтобы иметь лучший обзор. Нашел очень удобную позицию рядом с толстым стволом поваленного дерева, оперся о него плечом и, защищенный с одной стороны, ощутил себя почти в безопасности.
    Вдруг я увидел боевика, приближающегося сквозь кусты. Выстрелил по нему. «Чех» метнулся в сторону, уходя от пуль и тут же подставился Котову, лежащему по другую сторону зарослей. Тот мгновенно выпустил в «чечена» длинную очередь.
    -Чехи» умирают слишком медленно! – крикнул мне лейтенант, вскочил и бросился вперед. Он был еще молод и, похоже, что ему нравилось воевать. Я позавидовал легкости, с которой он двигался. Мне так уже никогда не суметь. В движении я оказывался более уязвимой целью. Но все же мне пришлось подняться и броситься следом. Шанс выжить в бою для двоих всегда выше, чем для одного.
    На бегу я открыл огонь из автомата, веером прочесывая «зеленку». Очереди раздавались со всех сторон и стрелять следовало осторожнее, чтобы не попасть в своих. Котов двигался быстрее и скрылся из виду в зарослях.
    Не успев остановиться, я неожиданно выскочил на открытую поляну, которую покрывала только трава. На противоположной стороне рядом с деревом притаился «чех».
    Мне очень хотелось его убить и я выстрелил. Но бородач, сидящий у дерева, даже не пошевелился. Я дал по нему еще одну очередь и только после этого догадался, что боевик уже был мертв. Я словно оказался в нереальном мире, в котором мне приходилось воевать даже с мертвецами.
    Перебежав через поляну, я врезался в густой кустарник и поверх листьев увидел продирающегося сквозь «зеленку» боевика. Выстрелил по нему через ветки и листья. Не попал. «Чечен» отреагировал мгновенно, послав ответную очередь. Мне пришлось стрелять по нему из неудобного положения – перекатываясь по земле. Попасть из такой позиции практически невозможно, тем более, что я старался не столько завалить «чеха», сколько уйти от его пуль. Мне просто повезло, когда он двинулся в сторону от меня. Попасть в мою тушу, распластавшуюся на земле было совсем не сложно.
    «Чечены» бежали мимо, не останавливаясь, стараясь нащупать меня короткими очередями. Когда свист пуль сместился немного в сторону, я приподнялся и выстрелил, но «чехи» уже успели скрыться.
    Я дал еще одну очередь по зарослям кустов, медленно встал и осмотрелся. Плотность стрельбы не уменьшалась, постоянно прерывалась взрывами и мне показалось, что весь бой еще впереди. Ощущать это было неприятно. Я понимал, что мои шансы уцелеть уменьшались с каждой минутой. Присев у дерева, я перезарядил автомат.
    Надо было двигаться. Встать и идти. Я с трудом поднялся и сделал несколько шагов в сторону выстрелов.
    Когда кусты начали редеть, пополз и вскоре увидел «чехов», которые двигались большой группой и непрерывно что-то кричали.
    Перебегая с места на место, я бил по «чеченам» короткими очередями. Тщательно, как на стрельбище, прицеливался перед каждым выстрелом. Но все мои пули летели мимо и боевики продолжали надвигаться. Перед ними словно двигалась стена огня, состоящая из непрерывного потока пуль и взрывов.
    Я видел, как упал лейтенант Слепцов и на меня нашла оторопь. К горлу подкатился комок. Лейтенанту осколком гранаты снесло всю нижнюю часть лица. Лежа на спине, он захлебнулся кровью, которая выплескиваясь, заливала ему грудь. Он останавливал кровь руками, пальцами ощупывал лицо, словно ища подбородок, которого уже не было. Меня душило ощущение полного провала. Тело не слушалось. Я опять ощутил чужую смерть, как свою.
    Я едва успевал замечать, что происходило вокруг. Около десятка боевиков обходили нас слева. Я бросился им навстречу, но несколько длинных очередей заставили меня кинуться на землю. Били с другой стороны. «Чечены» пробивались с разных направлений. Мою роту подставили под превосходящие силы противника.
    Чуть различимые среди кустов фигуры боевиков быстро приближались. Я уползал в сторону от их пути, старательно вжимаясь в траву. «Чечены» беспрерывно стреляли и несколько пуль просвистели над моей головой. Очереди «чехов» стелились у самой земли, срезая траву. Пули летели так плотно, что меня спасла только небольшая яма, оказавшаяся поблизости.
    Мне повезло, и я попал в «бородача», идущего в мою сторону. На секунду он замер, схватившись рукой за раненую ногу. Этого было достаточно, чтобы выстрелить уже прицельно и свалить его. Подбежав к еще дышавшему «чеху», я дал контрольную очередь в голову. В его карманах не оказалось никаких документов. Лишь несколько листков, исписанных неразборчивыми каракулями. Я забрал его магазины.
    Из кустов выбежал сержант Девятов и чуть не завалил меня короткой очередью. Он тут же кинулся обратно и я ринулся за ним. Впереди раздалась длинная очередь. Девятов отстреливался от нескольких бегущих на него боевиков. Я выстрелил по «чеченам» и упал на землю рядом с сержантом.
    Затрещала очередь где-то совсем рядом. Пули летели со свистом, который неожиданно прекратился, словно ударившись обо что-то около меня. Повернув голову, я увидел, что Девятов уткнулся лицом в землю.
    Вдруг в стороне левого фланга ударили пулеметы и гранатометы. «Чехи» оврагом пробивались вглубь леса. Я правильно сделал, еще перед боем осмотрев всю местность. Теперь было не сложно сориентироваться и занять удобную позицию.
    Пробегая мимо кустов, я наткнулся на лежащего Толкачева. Его широко открытые глаза смотрели прямо на меня. Кровь струйкой текла из раны на голове, кожа была серой от налипшей на нее пыли. Губы приоткрылись и искривились. Он был мертв. Мне уже никогда не вернуть пять бутылок водки, которые он у меня занял в долг.
    Каждую секунду я ожидал появление боевиков. Впереди и где-то сбоку слышались частые выстрелы. Ситуация складывалась очень серьезная. Внезапно из-за куста возник «бородатый». Машинально я вскинул автомат и нажал на спусковой крючок. Нас разделяло не более восьми метров. Наши очереди раздались одновременно и «чех» исчез так же неожиданно, как появился. Через несколько шагов между деревьями, но уже в другом месте, возникла фигура опять все того же боевика. Мы вновь обменялись выстрелами.
    Я чувствовал, что мне не хватало воздуха, и что-то сжимало горло. Указательный палец до боли прижимал спусковой крючок автомата, который уже не стрелял.
    Мои ребята пробовали атаковать, но через пол минуты выдохлись, наткнувшись на плотный огонь.
    Я упал в грязь. По-видимому ручей: дождей давно не было. Над головой слышался свист пуль, заставляющий плюхнуться лицом прямо в грязную жижу. Я старался не дышать, но рот, нос, уши все же заполнились водой и грязью.
    Солдаты залегли по склону оврага и беспрерывно стреляли короткими очередями. Опять раздалось несколько взрывов. «Чехи» пытались достать нас выстрелами из подствольных гранатометов.
    Через несколько минут боевики один за другим начали отползать назад. Только пара снайперов осталась на месте. Они простреливали все пространство перед собой перекрестным огнем и казалось, что от их выстрелов «зеленка» становилась реже.
    Шаров рядом со мной стрелял длинными очередями из пулемета, пока ему не выбило глаз и не разворотило затылок.
    Обойти стороной стреляющих снайперов было невозможно. Пригибаясь, я делал резкие рывки с места на место уходя назад и ожидая удар пули в спину. Обычная неразбериха боя мешала мне ориентироваться. Я смутно видел солдат, прыжками передвигающихся между кустов. Каждый искал единственно верное действие, которое сохранило бы ему жизнь.
    Я выбрал удобную позицию для стрельбы и залег. Примкнул новый магазин к автомату и полоснул длинной очередью, пристреливая пространство перед собой.
    Котова рядом со мной ранило в руку. От боли он опрокинулся на землю, но быстро поднялся и схватил автомат. Неожиданно он резко выпрямился, как-то неестественно изогнулся, запрокинул голову назад и повалился вниз лицом. Я был так же не способен помочь ему, как и самому себе.
    Я пробирался вперед, используя как прикрытие каждый куст. Вдруг, сквозь просвет в зелени, я увидел троих сидящих на корточках боевиков. Я распластался на земле и замер. Затем осторожно, сантиметр за сантиметром, поднял голову и, не спуская взгляда с «бородачей», наставил на них автомат. В следующую секунду дал длинную очередь. Все трое упали и лежали не шевелясь. Выждав минуту, я выстрелил в крайнего справа. Он был мертв. Стреляя во второго, я увидел, как третий рванулся в сторону, на ходу разворачиваясь и посылая в меня очередь. Мне показалось, что пули летят прямо в лицо. Было очень сложно не зажмуриться и не ткнуться в землю, а продолжить стрельбу на добивание. Я попал в него, но для верности расстрелял весь магазин в уже мертвое тело.
    Спрятавшись в кустах, я с трудом восстановил дыхание и решил, что теперь было бы лучше двинуться в противоположную сторону.
    Я шел медленно, ступая как можно осторожнее, чтобы не делать лишнего шума.
    Подошла воздушная поддержка. Четыре «горбатых» в пять заходов НУРСами полностью очистили сопку о «чехов».
    Командиры взводов, которым удалось выйти из боя живыми, собирали уцелевших солдат, пересчитывали их, выясняли потери. Последствия боя выглядели страшнее, чем было в действительности. Но чтобы разобраться в этом требовалось время.
    Но не успели мы отойти к «вертушкам», как сообщили, что 2-я МСР не возвращается. 2-я искала свой третий взвод, полностью состоящий из контрактников, который должен был находиться на блоке с восточной стороны села. Уже несколько часов со взводом не было связи.
    Вытянувшись в цепь, подразделения двигались на запад. Обогнули невысокую гряду, за которой виднелись желто-серые крыши домов среди зелени. Село словно вымерло.
    На восточной стороне села чуть в стороне от тропы громоздились большие валуны. Рядом с ними я увидел солдат, раздетых и разутых. Безоружные они лежали неподвижно. Лица были изуродованы до неузнаваемости, у многих отрезаны уши. Среди тел выделялась фигура лейтенанта Семенова. Я часто выпивал с ним. Сейчас, вместо озорных глаз в его глазницах торчали две автоматные гильзы.
    Мы находили бойцов, чьи рты были забиты камнями. У каждого оказалось перерезано горло. Но крови было мало, она лишь немного залила грудь каждому трупу. У многих солдат были вырезаны языки и отрублены кисти рук. Нашли солдата, рядом с которым лежали его вырезанные внутренние органы.
    Погибших несли на плащ-палатках, меняясь поочередно. Бойцы шли молча, подавленные увиденным.
    Трупы солдат сложили рядом с «бортами». Осторожно и бережно собрали из карманов мертвых все патроны. Каждый из них должен был найти свою смерть.
    Один из контрактников отошел и заплакал, бормоча, что русские слишком мягки, слишком добры, слишком беззлобны.
    Как выяснилось позже, преследуя группу боевиков третий взвод нарвался на засаду.
    Я видел, как приземлялся «борт» с погибшими бойцами. На взлетке были разложены носилки.
    Выключенные двигатели «борта» заглушились не сразу. Из-под еще неоткрытой двери капала кровь. Опознать останки бойцов было очень сложно.
    С этих смертей все и началось, потому что я решил: хватит воевать непонятно зачем. Я объявил свою собственную войну. Я внезапно понял, что готов убить любого – другого выхода у меня уже не было.
About Живой журнал