| Бросала ли тебя когда-нибудь женщина, друг? |
[Aug. 13th, 2006|03:41 pm] |
(это не моё, просто удачно украдено:) )
Помнишь ли, как тебе было больно?
Несмотря на твои уверения в том, что на такие мелочи тебе плевать и на все попытки показаться матёрым
циником и похуистом, который вообще-то всегда САМ бросает баб, я уверен, что ты помнишь. Ведь здесь и
предательство, и чувство собственной несостоятельности, и холодная кислота ревности (её больше всего).
И горькое чувство удивлённой покинутости, словно у телёнка, который мирно посасывал тёплое вымя, а ему
обухом промеж беззащитных шелковистых ушей. Телятинка нежная.
Ты просыпаешься на мокрой подушке, и стыд, стыд, ведь мужчины вроде бы не плачут.
Пытаешься извести, выскоблить её образ из себя, но на этой стадии это под силу только героину.
Проблема лишь в том, что у этого замечательного лекарства есть одно маленькое побочное действие: за
полтора года переделывает человека в полноценное насекомое. Которому, справедливости ради надо
отметить, действительно похуй на всех баб планеты. Но насекомые долго не живут.
Ты напиваешься до поцелуев её фотографий.
Следующая стадия деструктивна: ты эти фотографии рвёшь.
Оставляешь только детскую, в смутной надежде на то, что так будет легче простить.
Тебя мучит желание увидеть её, объясниться (хотя объяснялись уже хУеву пирамиду раз), но тот факт,
что ушла она не просто в простительную пустоту, а к другому, делает предполагаемую встречу с ней
социально опасной, потому что вдруг она придёт с ним, а в тюрьму неохота.
Звонки твои невменяемы и истеричны, ты сам себе противен, потому что понимаешь, что выглядишь
дрожащим, шмыгающим слабаком, а так хочется быть сильным.
А как бы поступил сильный человек, ставший вдруг ненужным на ярко освещённой сцене?
Удушил бы (привет, Отелло, психованный ниггер) подлую предательницу? Спятил бы, дико хохоча, и
обоссал суфлёра? Завыл бы в софиты? Дуэль, дуэль? Нет, не то-
Переместился бы в уютные сумерки зрительного зала, и наблюдал, что же будет дальше.
Ведь это так интересно и познавательно. Позволяет глубже постигнуть природу человека, потому что на
себе её не всегда познаешь v сидя в мешке трудно судить о его цвете.
Некоторые эпизоды представления болезненны, но ничего. Финал окупит. Главное досмотреть.
Вот, значит, она. Она, на которую невозможно спокойно смотреть, потому что помнишь каждую- Так, стоп.
Эмоций не нужно v они мешают наблюдать. Это просто баба.
Вот, значит баба, а вот он. Её новый.
Идут, держась за руки, он сдержанно шутит, она смеётся, прямо как с тобой когда-то. Походка, как
всегда, обнаруживает в ней богиню.
Даже юбка на ней та же, с невидимыми уже следами твоего семени, это тогда, в парке-
Fuck this. Не вспоминать.
У них всё только начинается, милая, почти безупречная стадия. Она даёт ему по нарастающей: всё чаще и
изощрённее, балует.
Не нравится видеть их секс? Нет уж, ты смотри. Когда слёзы уйдут из твоих глаз, ты присмотришься и
увидишь, что даёт она ему примерно так же, как давала когда-то тебе, и даже с одним, тускло радующим
тебя различием v не глотает.
Он ебёт её то остервенело, то лениво. На это почти невозможно смотреть, но ты должен, чтобы
исцелиться.
LЦелуйся с ней, уёбок, в этих губах не раз бывал мой член, целуйся, стараясь не думать об этом¦ на
данном этапе остаётся спасаться вот такими низменными мыслями.
Она поёт по утрам, и это, пожалуй, самое невыносимое, - она счастлива.
Это самая болезненная часть спектакля, и к счастью она подходит к концу. В силу вступает следующая
стадия (как раз та, на которой она тебя бросила).
Он начинает изменять ей, но делает это незаметно, а тебе и жаль её, и нет. Больше хочется набить ему
ебало, потому что те две дуры, которых он поёбывает, не то что некрасивее v вообще непонятно, как на
них может что-то, кроме взгляда гинеколога, подняться.
Проходит полгода, и наблюдать становиться всё легче. Легче, оттого, что, во-первых, привык, а
во-вторых, свежесть и новизна в их отношениях прошла, и постепенно подползает позёвывающая бытовуха.
Он, посрав, забывает про освежитель, и она, зайдя в туалет после него, брезгливо зажимает нос. Ты
улыбаешься. Дыши полной грудью, сука, ведь это любовь твоя так пахнет.
Суп, приготовленный ею, пересолен, а он дико хотел есть, швыряет ложку на стол, и уходит в кафе.
Она, ловко мастурбирующая в ванной, потому что он перебрал катанки и в силу недопустимого качества (и
уж тем более количества) алкоголя в крови временно утратил общесоциальные (не мог даже ходить) функции
и эрекцию.
Он поднимает трубку назойливо звонящего телефона и слышит оттуда: LЭ, сющай, Лэну пазави¦.
Убираешь сотовый в карман и с любопытством созерцаешь. Шум, крик, рамс. Ай, нехорошо.
Она задерживается на работе, приходит пьяная. Снова скандал, летает посуда и вещи, он из последних
сил сдерживается, чтобы не ударить её, потом всё-таки не выдерживает, и бьёт. Не кулаком, но так, что
она кубарем летит в угол. Ты невольно сжимаешь подлокотники кресла. Хочется тоже выйти на сцену, и
немного поучаствовать. Взорвать ему ебало, например. За то, что поднял руку на ту, на которую ты и
голос-то повысить не смел. Но ты всего лишь зритель, да и то нелегальный, так что роскошь такую себе
позволить не можешь. Сиди бля и смотри.
Она, пошатываясь, встаёт, шипит Lуууйййёбок¦, снова падает. Непонятно, то ли это нокдаун, то ли синь.
Он испуганно бросается к ней. Склоняется. Со звучным мясным шлепком она наотмашь хлещет его по лицу.
Какое-то время они уморительно дерутся. Ну как дерутся v он ловит её беспокойные руки, которые
пытаются вцепиться ему в голову. Всё (думаешь ты), такая гордая натура, как она, побоев не простит.
Теперь точно расстанутся.
Но тут он размашисто рвёт на ней платье, и у них вспыхивает свирепый примирительный секс, когда в
каждой хлещущей фрикции одновременно и месть и сладость, и зачатие и удар ножом.
Не расстались. А ты-то думал, что знаешь её?
Вот она слегка с пузом, варит вермишель на кухне. Не поёт. На соседней конфорке что-то ожило и
вскипело, она шепчет: Lёбанаврот¦. Он поднимает глаза от газеты и спокойно говорит: LЕщё раз услышу v
получишь в дыню¦. LА тебе, значит, можно матом ругаться?¦. LБаба v это другое¦- замечает он весомо, и
хоть тут ты с ним полностью согласен.
Пельмени, носки, степенные прогулки в парке. Котлеты (покупные), ночнушка, телевизор. Микроволновая
печь, бигуди, растянутые семейники. И всё.
И всё у них вроде бы хорошо, но как-то пронзительно скучно, скучно. Эмоции остывают, краски
выцветают. Даже ебёт он её уже в удобно отлаженных, ненапряжных позициях.
Тебе уже не хочется досматривать, и так понятно, что будет дальше:
-утомительно стандартная свадьба (туфелька с шампанским, две драки, блюющий с балкона тесть,
неутешительное сведение баланса пропитого и подаренного).
-вот он встречает её, бледненькую, из роддома, а дальше совсем неинтересно. Ты невольно дремлешь в
кресле, просыпаясь только от их ссор, а потом и от ссор этих просыпаться перестаёшь, поскольку из
бурных драйвовых постановок они трансформировались в вялотекущую вражду с блёклыми вспышками взаимных
обвинений и убийственным молчанием как главным козырем.
Зеваешь. Наблюдать становиться невыносимо незачем, ибо боль ушла, обида растворилась- Вся
исключительность, мнимо присущая этой женщине, растворилась тоже. Теперь это действительно v просто
баба.
Внешнее очарование театральных мистификаций обернулось само против себя, а яркая концовка, которая,
как режиссёрский ход, может и спасла бы спектакль, непременно включала бы в себя элемент трагедии, а
этого (по-крайней мере ей) ты не желаешь. Пусть живёт как хочет, учит блоки, потому что при её гоноре
и его нетерпимости пиздить он её будет часто. Пусть, их дело. Acta est fabula.
Выходишь на улицу из темноты и духоты чужой жизни. Стираешь номер её телефона из одной памяти, затем
из другой. Всё, нет такого номера. Свободен. Время широким языком всё-таки способно зализать любую
рану. Главное v не ебонуться в самом начале.
А дома, из детской её фотографии (где она в белой панамке сидит на корточках, шаловливо высунув
кончик языка) складываешь кривой самолётик, запускаешь его с балкона и наблюдаешь, как он по
сужающейся спирали улетает вниз, в лужу, в никуда. |
|
|
